Автобус, чихнув на прощание сизым облаком, укатил прочь, оставив Ольгу одну посреди звенящей тишины. Воздух здесь был такой густой, что его, казалось, можно было намазывать на хлеб, как масло: пахло разогретой хвоей, пылью проселочной дороги и немного — речной тиной.
Ольга поправила лямку рюкзака. Она приехала сюда, в глушь, чтобы сбежать.
Сбежать от воспоминаний, от белых стен клиники, от того пронзительного чувства вины, которое грызло ее последние полгода. Она просто хотела тишины. Ей нужен был покой, а не приключения, но судьба, как известно, любит расставлять свои фигуры на доске, и иногда даже самая незначительная пешка может изменить ход партии, если сделает правильный шаг.
Ольга пошла по дороге, разглядывая старые дома. За заборами лаяли собаки, где-то кудахтали куры. Впереди, у высокого, явно недавно поставленного забора, стояла группа людей. Ольга замедлила шаг. Ворота были распахнуты, и оттуда доносилось тревожное ржание и грубые окрики.
— Да тяни ты его, леший тебя дери! — кричал тучный мужчина в расстегнутой рубашке, вытирая пот со лба. — В машину его! На колбасу пойдет, раз норовистый такой!
— Не идет! Уперся! — отвечал рабочий, натягивая веревку.
Ольга подошла ближе. В центре двора, окруженный людьми с палками, бился конь. Это был вороной жеребец, некогда, видимо, великолепный, но сейчас истощенный, с тусклой, свалявшейся шерстью. Его бока ходили ходуном, в глазах плескался такой первобытный ужас и такая глубокая печаль, что у Ольги перехватило дыхание. Конь припадал на левую переднюю ногу. Люди пытались загнать его в фургон, обитый железом.
— Отойдите! — вдруг крикнула Ольга. Голос ее, обычно тихий, сейчас прозвенел как хлыст. — Вы что, не видите? У него нога болит! Ему больно!
Тучный мужчина, которого рабочие называли барином, обернулся. В руке он держал недоеденный шашлык на шампуре.
— А тебе-то что, городская? — усмехнулся он, откусывая кусок мяса. — Это моя скотина. Владелец я. Что хочу, то и делаю. Хочу — кормлю, хочу — на мясо сдаю. Он мне вчера конюха чуть не прибил. Бешеный.
— Он не бешеный, он напуган! — Ольга шагнула вперед, игнорируя предупреждающие взгляды рабочих. — Вы его загнали. Посмотрите на пену! Это же живое существо, а не табуретка!
— Для меня он — убыток, — отрезал мужчина, бросая пустой шампур в траву. — А я убытки не люблю. У меня каждый рубль на счет взят. Грузите!
Конь всхрапнул и взвился на дыбы, едва не задев копытом рабочего. Тот отскочил, выронив веревочную петлю. Ольга, повинуясь инстинкту, который спал в ней все эти месяцы, вдруг оказалась между конем и фургоном.
— Я его забираю, — сказала она твердо.
Мужчина расхохотался. Смех у него был неприятный, булькающий.
— Ты? Забираешь? А платить чем будешь? Красивыми глазами? Этот конь денег стоит, хоть и дохляк.
— Сколько? — спросила Ольга.
— Пятьдесят тысяч. Прямо сейчас. Нет? Тогда отойди, не мешай людям работать.
У Ольги в сумке лежали отпускные. Все, что она скопила, чтобы прожить месяц в тишине. И еще часы — подарок отца, швейцарские, дорогие.
— Вот, — она вытащила деньги и сняла с руки часы. — Здесь тридцать. А часы стоят еще сорок. Забирайте.
Мужчина прищурился, взял часы, повертел их, посмотрел на солнце.
— Золотишко... Ладно. Твоя удача, дамочка. Забирай своего монстра. Только учти: веревку не дам. И если он тебя пришибет за воротами — я не виноват. Сделка закрыта. Счет оплачен.
Ольга осталась одна с конем посреди дороги. Рабочие захлопнули ворота, посмеиваясь. Конь дрожал, кося на нее фиолетовым глазом. Ольга медленно выдохнула, стараясь успокоить бешеное сердцебиение.
— Ну что, брат, — тихо сказала она. — Попали мы с тобой. Меня Оля зовут. А тебя как? Демон? Глупое имя.
Конь прянул ушами, но не отошел. Ольга осторожно протянула руку. Он не отшатнулся. Она знала, что вести его некуда. Подруга жила в маленьком домике, там и собаке тесно. Единственный вариант, о котором говорила подруга в письмах — дальний хутор в лесу, где жил какой-то нелюдимый мужик, бывший то ли циркач, то ли каскадер.
— Пойдем, — она легонько потянула за обрывок веревки, висевший на шее коня. — Нам далеко идти.
Дорога к хутору шла через лес. Старая просека заросла высокой травой. Солнце клонилось к закату, окрашивая стволы сосен в медно-красный цвет. На коре старых берез серебрился сухой лишайник. Конь шел тяжело, прихрамывая, но покорно следовал за женщиной. Ольга сняла туфли и шла босиком, чувствуя теплую землю.
— Видишь, как красиво, — говорила она коню, чтобы успокоить и его, и себя. — Вон грибник прошел, видишь, срезы на ножках? А вон дятел работает. Ты слушай, слушай лес. Здесь нет злых людей. Здесь свобода.
Конь слушал. Он давно не слышал спокойного человеческого голоса. Только крики и удары. Это странное, мягкое чувство безопасности, исходящее от женщины, было ему в новинку.
Они добрались до хутора, когда уже смеркалось. Дом стоял крепкий, бревенчатый, окруженный надежным забором. На крыльце сидел мужчина и плел сеть.
— Добрый вечер! — крикнула Ольга.
Мужчина поднял голову. Лицо у него было, как будто вытесанное из дуба — грубое, обветренное, с глубокими складками у рта.
— Кому добрый, а кому и не очень, — буркнул он. — Чего надо? Заблудились? Грибник нынче пошел бестолковый, все норовит в болото залезть.
— Я не грибник. Мне помощь нужна. Я коня выкупила, а деть его некуда. Пустите переночевать?
Мужчина отложил сеть, встал, тяжело ступая по ступеням, подошел к калитке. Взгляд его цепких серых глаз скользнул по Ольге, потом перешел на коня.
— Демон? — узнал он. — Игнатовский жеребец? Ты с ума сошла, женщина? Это ж убийца, а не конь. Его на бойню везли.
— Не убийца он! — возмутилась Ольга. — Он больной и голодный. И зовут его не Демон. Я буду звать его... Ветер.
— Ветер... — усмехнулся мужчина. — В голове у тебя ветер. Я Захар. Места у меня нет. Сарай старый, крыша худая. Сена в обрез, самому на зиму для козы едва хватит.
— Я заплачу! Отработаю! — взмолилась Ольга. — Я ветеринар. Я могу ваших животных смотреть. Я готовить умею, убирать. Пожалуйста! Ему только отлежаться надо.
Захар молчал долго. Смотрел на дрожащие ноги коня, на пыльное платье Ольги, на ее босые ноги в царапинах.
— Ветеринар, говоришь? — наконец произнес он. — Ладно. В сарай ставь. Но ухаживать будешь сама. Я к этому черту не подойду. У меня своих забот полно, я не нанимался нянькой быть. И учти: если он мне сарай разнесет — выгоню обоих.
— Спасибо! — выдохнула Ольга.
Так началась их странная жизнь на хуторе. Ольга поселилась в маленьком флигеле, который раньше служил летней кухней. Утро начиналось с того, что она бежала в сарай. Захар, несмотря на свою суровость, оказался человеком дела. Он выделил ей старую тачку, вилы и показал, где брать воду.
— Смотри, городская, — наставлял он, наблюдая, как она неумело берется за вилы. — Не так держишь. Спину сорвешь. Рыбак рыбу терпением берет, а конюх — сноровкой. Петля на двери слабая, смазать надо, а то скрипит, коня пугает.
— Смажу, — кивала Ольга. — Захар Петрович, а где бы мне травы накосить?
— На просеке, за ручьем. Там клевер густой.
Дни потекли размеренно, наполненные тяжелым трудом. Ольга, привыкшая к стерильной чистоте кабинета, училась жить заново. Она чистила денник, вывозя тяжелые тачки с навозом. Руки ее огрубели, на ладонях появились мозоли, но странное дело — та тяжесть, что давила на грудь в городе, исчезла. Появилось другое чувство — усталости, но усталости чистой, правильной.
Вечерами, когда работа была закончена, она сидела в сарае рядом с Ветром.
— Тише, маленький, тише, — шептала она, обрабатывая его раненую ногу мазью, которую сама сварила из трав, собранных в лесу. — Потерпи. Вот здесь, где лишайник рос, подорожник приложим. Все заживет.
Конь фыркал, переступал с ноги на ногу, но не бил. Он начал узнавать ее шаги. Стоило Ольге войти в сарай, как он поворачивал голову и тихо гугукал. Это было самое дорогое признание.
Захар наблюдал за ними издалека. Он был человеком замкнутым. После травмы на съемках, когда трюк пошел не по плану, он уехал сюда, в глушь, чтобы не видеть жалости в глазах людей. Он считал себя списанным материалом, как этот конь. Но глядя, как Ольга возится с животным, он чувствовал, как что-то оттаивает внутри.
Однажды он подошел к сараю, держа в руках ведро с овсом.
— На вот, — буркнул он, протягивая ведро через перегородку. — А то на одной траве он у тебя долго не протянет.
— Спасибо, Захар Петрович! — улыбнулась Ольга.
— Не зубоскаль. Я просто не люблю, когда скотина голодает. И вот еще... — он порылся в кармане и достал старый, но крепкий кожаный недоуздок. — Нашла в кладовке. Попробуй. Твоя веревка ему шею натирает.
— Вы добрый, — сказала Ольга.
— Я не добрый, я хозяйственный, — нахмурился Захар. — В хозяйстве порядок должен быть. А у тебя петля на воротах опять скрипит. Я же говорил смазать.
— Забыла, простите.
— Эх, бабы... — махнул рукой Захар, но сам достал масленку и, кряхтя, начал смазывать петли.
Ольга видела, что Захар меняется. Он стал чаще заходить в сарай, якобы проверить, не натворили ли они чего, но на самом деле — посмотреть на коня. Ветер поправлялся. Шерсть его заблестела, бока округлились, в глазах пропала мутная пелена страха.
— Знаешь, — сказал как-то Захар, присаживаясь на перевернутое ведро, пока Ольга расчесывала гриву коня. — Я ведь тоже думал, что я пешка. Что мной сыграли и выбросили. А потом понял: пешка тоже фигура, если у нее есть свой путь. Ты вот приехала, возишься тут... Зачем тебе это?
— Не знаю, — честно ответила Ольга. — Просто почувствовала, что должна. Знаете, есть такое чувство... когда ты нужен. Именно ты и именно сейчас. Это как... как удача. Найти того, кого ты можешь спасти.
— Спасти... — задумчиво повторил Захар. — А может, это он тебя спасает?
Ольга замерла с щеткой в руке.
— Может быть, — тихо сказала она.
Наступила осень. Лес вспыхнул золотом и багрянцем, а потом начал стремительно облетать, готовясь к зимнему сну. Просека стала прозрачной, и теперь далеко было видно, как какой-нибудь запоздалый грибник бродит между стволами в поисках последних опят.
Пришла зима, ранняя и суровая. Снег завалил хутор по самые окна. Ольга и Захар каждый день расчищали дорожки. Ветер теперь гулял в леваде, которую Захар смастерил из жердей. Конь носился по снегу, вздымая белые вихри, и его черная шкура горела на морозном солнце как уголь.
— Красавец, — не удержался однажды Захар. — Кто бы мог подумать, что из того скелета такое выйдет. Владелец бывший, поди, локти кусает.
— Пусть кусает, — улыбнулась Ольга. — Он его не любил. Он для него был просто строчкой в счете.
Беда пришла в феврале. Началась метель, какой старожилы не помнили. Ветер выл в трубах, как голодный волк, снег валил стеной. Старый сарай, в котором жил конь, скрипел и стонал под напором стихии.
Ночью Ольга проснулась от страшного треска. Она выскочила на крыльцо в одной ночнушке, накинув тулуп. Сквозь вой ветра она услышала крик Захара.
— Оля! Крыша!
Она бросилась к сараю, утопая в снегу. Захар уже был там, пытаясь подпереть бревном провисшую балку.
— Выводи его! — орал он, перекрывая гул ветра. — Не удержит! Балка треснула!
Конь метался в деннике, обезумев от страха. Ольга вбежала внутрь.
— Ветер, ко мне! Тихо, тихо! — она схватила его за недоуздок.
— Быстрее! — кричал Захар, и в его голосе слышалось нечеловеческое напряжение. — Сейчас рухнет!
Ольга накинула куртку на голову коня, чтобы он не видел падающих досок, и потянула его к выходу. Конь уперся.
— Пошел! Пошел, миленький! — плакала Ольга.
В этот момент сверху посыпалась труха и снег. Балка, которую держал Захар, зловеще хрустнула.
— Давай!!! — заревел Захар.
Ветер, словно поняв, что от него зависит жизнь людей, рванулся вперед, сбив Ольгу с ног, но выскочив в открытую дверь. Захар выпрыгнул следом, и в ту же секунду крыша с грохотом обрушилась, подняв облако снежной пыли.
Они лежали в сугробе, тяжело дыша. Конь стоял рядом, дрожа всем телом, пар валил от него клубами.
— Живы? — хрипло спросил Захар.
— Живы... — прошептала Ольга. — Куда его теперь? На улице минус тридцать. Он замерзнет.
Захар поднялся, отряхнул снег. Он посмотрел на свой дом, где в окнах горел теплый, уютный свет.
— В дом, — скомандовал он.
— Куда?! — не поверила ушам Ольга.
— В горницу. Полы крепкие, выдержат. Другого выхода нет. Не оставлять же его здесь подыхать.
Это была картина, достойная кисти сюрреалиста. Огромный черный конь стоял посреди просторной деревенской комнаты, робко переступая копытами по домотканым половикам. Захар постелил на пол старые одеяла и солому. В печи трещали дрова, распространяя живительное тепло.
Ольга сидела на полу, прижавшись спиной к теплому боку коня, и поила его теплой водой из ковша. Захар сидел в кресле, глядя на них, и в его глазах стояли слезы, которых он не стыдился.
— Знаешь, Оля, — сказал он тихо. — У меня в доме никогда не было так... живо. Я думал, я здесь доживу век, как старый гриб, никому не нужный. Печаль меня съела. А теперь вот... конь в гостиной. Смех, да и только.
— Это не смех, Захар Петрович. Это жизнь, — ответила Ольга. — И это свобода. Свобода быть человеком, а не функцией.
— Может, ты и права. Шашлык бы сейчас... — вдруг невпопад сказал он, пытаясь скрыть смущение. — Отпраздновать, что живы остались.
— Будет вам шашлык, — рассмеялась Ольга. — Летом. Когда все это закончится.
Конь прожил в доме три дня, пока буран не утих и они не починили сарай. За это время они стали настоящей семьей. Захар рассказывал истории из своей каскадерской юности, Ольга делилась мечтами о том, как можно лечить детей с помощью лошадей.
— Иппотерапия, говоришь? — переспрашивал Захар. — Дело хорошее. У меня земля есть. Руки есть. Конь, вишь, тоже есть, и не простой, а умный. Может, и попробуем?
Ольга смотрела на него с надеждой. Впервые за долгое время она видела будущее.
Но прошлое не хотело отпускать их так просто. Когда снег начал таять и в воздухе запахло весной, на хутор приехала черная машина. Из нее вышел тот самый богатей, Игнат, в сопровождении участкового и двух крепких парней.
Ольга и Захар вышли на крыльцо. Ветер гулял в леваде.
— Ну здравствуй, покупательница, — усмехнулся Игнат. — Смотрю, выходили скотину. А мне тут донесли, что конь-то непростой. Породистый. Я документы поднял — там родословная ого-го. Денег стоит немерено.
— Вы его продали, — твердо сказала Ольга. — Сделка была.
— Бумаги есть? Договор купли-продажи? — вмешался участковый, пряча глаза. — Гражданка, если документов нет, то по закону животное принадлежит прежнему владельцу. Он заявил, что вы его обманули, воспользовались стрессовой ситуацией.
— Какой обман?! — вспыхнул Захар. — Он его на бойню отправлял! Весь поселок видел!
— Это мои дела, куда я его отправлял, — огрызнулся Игнат. — Я владелец. А теперь я передумал. Возвращайте имущество. Или я заявление напишу о краже.
— Это не кража! — крикнула Ольга. — Я вам часы отдала! Деньги!
— Часы? — Игнат сделал удивленное лицо. — Какие часы? Не помню никаких часов. А деньги... ну, считай, это была аренда за то время, что он у тебя был. Забирайте коня, парни.
Двое амбалов двинулись к леваде. Ветер, почуяв неладное, захрапел и прижал уши.
— Не сметь! — Захар схватил стоявший у крыльца лом. — Не пущу! Это моя земля!
— Захар, не надо! — закричал участковый. — Ты же сидел уже, хочешь опять? Опусти лом! Это закон!
Захар замер. Руки его побелели от напряжения. Он понимал, что против закона, пусть и несправедливого, с ломом не попрешь. Он был просто пешка в этой игре, где у противника все короли.
Амбалы накинули на Ветра недоуздок и потащили к выходу. Конь упирался, рыл землю копытами, его глаза налились кровью.
— Стойте! — вдруг тихо сказала Ольга.
Она спустилась с крыльца и подошла к Игнату.
— Вы говорите, он ваш? Что он — имущество?
— Мое, — самодовольно кивнул тот.
— Хорошо. Но лошадь — не машина. Она не поедет, если не захочет. Давайте так: мы его отпустим. Снимем недоуздок. Если он пойдет к вам — забирайте. Если останется — вы уедете и никогда больше не вернетесь.
— Ты что, дура? — хмыкнул Игнат. — Он же в лес убежит.
— А вы боитесь? — прищурилась Ольга. — Вы же говорили, что вы — хозяин. Хозяина конь должен знать.
Игнат посмотрел на собравшихся — за забором уже стояли местные мужики, рыбак дед Митяй, грибники, пришедшие из леса на шум. Терять лицо перед народом ему не хотелось.
— Ладно, — сплюнул он. — Снимайте. Все равно жрать захочет — придет. У меня овес сладкий.
Амбалы неохотно сняли недоуздок и отошли. Ветер остался стоять посреди двора, свободный. Он встряхнул гривой, вдохнул весенний воздух.
Игнат свистнул и похлопал себя по карману:
— Эй, ты! Демон! Иди сюда! Сахарок дам!
Конь даже не повернул головы в его сторону. Он постоял секунду, словно раздумывая, а потом медленно, величаво подошел к Захару. Он ткнулся мягким носом в плечо мужчины и глубоко, шумно вздохнул, прикрыв глаза.
По толпе зрителей прошел гул одобрения.
— Видал? — сказал дед Митяй. — Зверь — он сердце чует. Не купишь его, барин, хоть ты тресни.
Игнат покраснел, став похожим на переспелый помидор.
— Да пошли вы... — прошипел он. — Нужен мне этот кляча больно. Пусть дохнет здесь. Счет я вам еще выставлю за моральный ущерб!
Он прыгнул в машину, хлопнул дверью и дал по газам. Участковый только развел руками и поспешил удалиться.
Прошел год.
Весна снова вступила в свои права, заливая мир солнечным светом. На просеке цвела медуница, в лесу куковала кукушка. На хуторе Захара теперь было людно. Сюда приезжали родители с детьми — теми, кому врачи прописали иппотерапию.
Ольга стояла у левады и смотрела, как девочка лет семи, смеясь, гладит Ветра по бархатному носу. Конь стоял смирно, словно понимая, какая ответственность на нем лежит. Он больше не был ни Демоном, ни "имуществом". Он был лекарем.
— Ну что, наездница, готова? — раздался голос Захара.
Он вывел своего коня, гнедого мерина, которого купил пару месяцев назад. Захар выглядел моложе. Исчезла угрюмая складка между бровей, в глазах появился озорной блеск.
— Всегда готова, — улыбнулась Ольга.
Она легко вскочила на спину Ветра. Без седла, на одной веревочной петле, накинутой на шею — просто для вида. Конь слушался ее мысли, а не повода.
Они выехали за ворота и пустили коней в галоп по зеленому полю. Ветер свистел в ушах, гривы развевались, и в этом бешеном скачке было столько жизни, столько радости, что сердце готово было выпрыгнуть из груди.
Это была настоящая свобода. Не та, что прописана в конституции, а та, что живет внутри, когда ты знаешь, что ты на своем месте и рядом с теми, кого любишь.
Они остановились на вершине холма, откуда открывался вид на реку, где одинокий рыбак сидел с удочкой, и на лес, уходящий за горизонт.
— Хорошо, — сказал Захар, глядя на Ольгу. — Знаешь, я тут подумал... Тот день, когда ты его привела... Это была самая большая удача в моей жизни.
— Ты про коня? — лукаво спросила Ольга, поглаживая шею Ветра.
— И про коня тоже, — серьезно ответил Захар. — Но больше про то, что ты пришла. Мы ведь с тобой тоже были как он — загнанные, испуганные. А теперь...
— А теперь мы дома, — закончила за него Ольга.
Ветер тихо фыркнул, соглашаясь, и потянулся к сочной весенней траве. Где-то внизу, у дома, уже дымил мангал — вечером обещали прийти гости, и Захар с утра замариновал свой фирменный шашлык. Жизнь продолжалась, простая, честная и счастливая. И никакой счет в банке не мог сравниться с этим чувством покоя и тепла, которое теперь царило на хуторе "Ветер в гриве".