— Валюша, ну что ты мечешься, как ошпаренная, сядь уже, в ногах правды нет, — голос Галины Сергеевны обволакивал мягким бархатом, в котором прятались маленькие швейные иглы. Я поставила на стол тяжелую утятницу, чувствуя, как жар от металла пробивает тонкую ткань прихватки. Руки пекло, но я даже не поморщилась, лишь привычно улыбнулась уголками губ.
За столом собралась вся «семья»: мой сын Костя, его жена Ирочка и, конечно, королева вечера — сватья Галина Сергеевна. В центре, на высоком стульчике, восседал пятилетний внук Пашка, увлеченно размазывая кашу по щекам.
— Да я сейчас, только хлеб нарежу, — бросила я, разворачиваясь к столешнице, чтобы спрятать усталость в глазах.
— Хлеб вредно, Валя, ты бы о сосудах подумала и о талии, — сватья деликатно, оттопырив мизинец, отломила кусочек багета своими ухоженными пальцами с безупречным маникюром. Моя талия была в порядке, а вот терпение напоминало старую, перекрученную резинку — держится на одной ниточке, но вот-вот лопнет и больно ударит.
В кухне было душно, стекло запотело, отсекая нас от осеннего вечера. Пахло тушеной капустой, но этот родной аромат перебивали дорогие, приторно-сладкие духи сватьи, оседающие на языке горьким привкусом. Костя уткнулся в телефон, механически работая челюстями, а Ирочка лениво ковыряла вилкой в тарелке, словно делала одолжение еде.
— Мам, подай салфетки, — буркнул сын, не поднимая головы от экрана.
Я метнулась к шкафчику, чувствуя на спине снисходительный взгляд Галины Сергеевны. Она поправила воротник своей новой блузки — персиковой, шелковой, струящейся, явно купленной в дорогом бутике.
— Валя, у тебя там пятно на халате, жирное, — заметила она брезгливо. — Ты бы переоделась к ужину, всё-таки праздник, пятница.
— Это я готовила, брызнуло, — я положила пачку салфеток перед сыном, стараясь не смотреть на свое домашнее платье.
— Опрятность — это уважение к семье, — наставительно произнесла сватья, промокая губы салфеткой. — Я вот всегда говорила Ирочке: женщина должна быть украшением стола, а не кухаркой.
Ирочка хихикнула, прикрыв рот ладошкой, а я сглотнула обиду. Она застряла в горле шершавым, колючим комом, мешая дышать. Я наконец-то присела на самый краешек табуретки, заметив, что моей тарелки на столе нет — забыла поставить в суматохе.
— Ой, бабуль, я не буду это! — Пашка капризно отодвинул от себя миску, в которой остывало месиво из брокколи и курицы.
— Ну скушай ложечку за маму, — вяло протянула невестка, не делая попыток накормить ребенка.
— Не хочу! — внук демонстративно выплюнул жеваный хлеб обратно в тарелку, создавая неприятную кашицу.
Костя поморщился от звука, но от телефона не оторвался, а Ирочка лишь закатила глаза. И тут Галина Сергеевна решила взять воспитание и хозяйство в свои руки. Она решительно придвинула Пашкину тарелку к себе, оценила содержимое, а потом посмотрела на меня взглядом, которым смотрят на удобный мусорный бак.
— Валя, доешь за внуком, — сватья подвинула мне тарелку с объедками.
Внутри меня словно оборвался стальной трос, державший конструкцию вежливости последние тридцать лет. Действие заняло секунду, но в моем сознании оно растянулось, как в замедленной съемке. Я взяла тарелку, но не поднесла её ко рту.
Зеленая кашица с влажным, чпокающим звуком шлепнулась прямо в декольте на персиковый шелк. Жирное пятно мгновенно поползло вниз, жадно впитываясь в дорогую ткань, а кусочек жеваного хлеба прилип к золотой цепочке сватьи.
Костя уронил телефон на стол, и грохот показался мне слаще любой музыки. Ирочка открыла рот, напоминая рыбу, выброшенную на берег, и так и застыла. Галина Сергеевна смотрела на свою грудь, на стекающую жижу, и не могла поверить глазам, её лицо пошло пунцовыми пятнами.
— Ты... — выдохнула она, и воздух со свистом вылетел из ее легких. — Ты что наделала?! Это же итальянский шелк! Ты в своем уме, деревенщина?!
Я медленно вытерла руки вафельным кухонным полотенцем, ощущая каждую ниточку грубой ткани. Спокойствие накрыло меня плотным, тяжелым одеялом — никакой тряски, никакого страха, только ясность.
— Это не шелк, Галя, — сказала я ровно, глядя ей прямо в глаза. — Это полиэстер, тебя обманули.
— Мама! — наконец очнулся Костя, вскакивая со стула. — Ты что, с ума сошла?
— Нет, сынок, я просто пообедала.
Я встала, и ножка табуретки прочертила по полу резкий звук, похожий на финальный аккорд. Галина Сергеевна вскочила, пытаясь салфетками стереть брокколи, но только глубже втирала зеленую гадость в ткань.
— Она сумасшедшая! Костя, вези меня домой, немедленно, у меня сейчас будет приступ! — визжала сватья, и её «бархатный» голос превратился в скрежет пенопласта по стеклу.
— Валя, извинись! — пискнула Ирочка, сжимаясь в комок. — Это же мама!
Я посмотрела на них: на сына, который вытаращил глаза, как испуганный филин, на невестку, на внука, с интересом наблюдающего за истерикой. И поняла, что мне все равно — абсолютно, кристально, восхитительно все равно. Я подошла к плите, выключила газ под чайником, который уже начинал недовольно шипеть.
— Костя, отвези Галину Сергеевну домой, — скомандовала я голосом, которого сама от себя не ожидала. — А ты, Ира, убери со стола, тряпка под раковиной.
— А ты куда? — растерянно спросил сын, делая шаг ко мне.
— А я — быть украшением, — я усмехнулась. — Не стола, конечно, а собственной жизни.
Я вышла в коридор, стянула ненавистный, пропахший бытом халат и бросила его прямо на пол, перешагнув через серую кучу ткани. Надела свое пальто — оно было старое, но чистое и, главное, мое.
Из кухни доносились причитания сватьи: «Она мне все испортила! Дикарка! Я говорила, что у нее с головой не в порядке!». Я открыла входную дверь, впуская запах подъезда — пыль и старая краска показались мне ароматом свободы.
— Мам, ты куда на ночь глядя? — Костя выскочил в коридор, держась за косяк, вид у него был жалкий и растерянный.
— В гостиницу, Костя, ключи на тумбочке.
— В какую гостиницу? Зачем? У нас же дом...
— У вас — да, а у меня выходной, бессрочный.
Я захлопнула дверь, и щелчок замка отрезал меня от них, от грязной посуды и надменной сватьи. На улице моросил мелкий, противный дождь, но я подставила ему лицо, позволяя каплям смыть остатки чужих духов.
Я дошла до угла, где уютно светилась желтая вывеска круглосуточной пельменной, и решительно толкнула тяжелую дверь. Внутри было почти пусто, пахло уксусом, лавровым листом и немного тестом.
— Мне порцию со сметаной, двойную, — сказала я сонной продавщице.
Я села за липкий пластиковый столик, достала телефон и заблокировала номер сватьи, а потом, подумав секунду, и невестки. Сына оставила — пока.
Принесли пельмени, горячие, исходящие паром. Я взяла вилку, чувствуя её прохладную тяжесть. Никто не смотрел мне в рот, никто не оценивал мою талию, никто не требовал подать соль.
Я наколола пельмень, щедро макнула в сметану и отправила в рот — это было невероятно вкусно. В кармане коротко завибрировал телефон, высветилось сообщение от Кости: «Мам, она уехала, Ира плачет, мы не знаем, как включить посудомойку, вернись».
Я улыбнулась, вытерла губы бумажной салфеткой и отложила телефон экраном вниз. Пусть учатся, инструкция в интернете, а я закажу еще и вишневый компот.