В тот день, когда мы хоронили бабушку, светило солнце. Апрельское, яркое, какое-то даже наглое. Мне казалось, что оно не имеет права так слепить глаза, когда внутри всё чёрное и пустое. Бабушка Вера, царство ей небесное, не любила зонтики и говорила, что дождь на похоронах – к счастью для усопшего. Но дождя не было. Была эта дурацкая весенняя зелень и голубое небо, которое я готова была ненавидеть.
Поминки устроили в бабушкиной квартире. В той самой, где прошло моё детство, где пахло пирожками с капустой и старой мебелью, полированной до блеска. Я настояла. Муж Дмитрий сказал: Можем заказать кафе, не забивай себе голову. Но я не могла. Бабушка жила в этой квартире шестьдесят лет. Как я могла прощаться с ней в чужом безликом зале?
Дима приехал с матерью. Светлана Викторовна вошла в квартиру первой, окинула взглядом прихожую, старый резной трюмо, которое бабушка называла «трюмо», и я заметила, как она поджала губы. Неодобрительно так поджала. Будто оценивала антиквариат и заранее прикидывала, сколько за него дадут перекупщики.
— Аленочка, держись, — сухо сказала она, чмокнув меня куда-то в воздух возле уха. — Всё там будем.
Дима молча обнял меня, но объятие было каким-то деревянным. Он смотрел поверх моего плеча в комнату.
За столом собрались соседи, две бабушкины подруги, троюродная тетка из области. Говорили о бабушке, вспоминали, какая она была добрая, как хорошо шила, как варила вишнёвое варенье без косточек. Я слушала и кивала, а перед глазами стояла бабушка: маленькая, седая, с морщинистыми, но такими ласковыми руками. Она меня вырастила. Мама с папой разбились, когда мне было пять. Бабушка стала мне всем.
Дима сидел рядом и молча пил водку. Не вставал, не говорил тостов, просто сидел и смотрел в тарелку. Светлана Викторовна, напротив, была оживлена, расспрашивала соседку Нину Ивановну о состоянии дома, о том, не текут ли трубы, не делали ли капремонт.
— Да что вы, Светлана, — отвечала Нина Ивановна, — тут ремонта отродясь не было. Верочка всё одна, да Аленка помогала, как могла. Обои поклеили лет пять назад.
— Ага, — Светлана Викторовна оглядела стенку с пионами, — обои, конечно, староваты. Но стены, я смотрю, крепкие.
Мне стало душно. Я вышла на кухню, оперлась руками о подоконник. Тот самый, где бабушка держала герань. Сейчас герань стояла на полу, жалкая, с обломанными листьями. Я не успевала за всем, я просто не успевала…
— Ты чего сбежала? — Дима появился на пороге, прислонился плечом к косяку. — Там люди, неудобно.
— Дим, мне плохо, — сказала я тихо. — Я как будто не здесь. Как будто это не со мной.
— Пройдёт, — отрезал он. — Время лечит. Ты держись. Нам ещё разбирать вещи, оформлять документы. Дел невпроворот.
Он говорил про дела, а я смотрела на его руки. Красивые, ухоженные руки. Они не держали бабушку за руку в больнице. Они не поправляли ей одеяло. Они были заняты работой, встречами, своими важными делами.
Люди разошлись к вечеру. Светлана Викторовна ушла последней, задержавшись в дверях.
— Димочка, ты проводишь меня до машины? — спросила она, хотя машина стояла прямо у подъезда.
Дима вышел. Я осталась одна в квартире. Тишина была звенящей. Не работал телевизор, который бабушка включала фоном даже когда спала. Не тикали часы с кукушкой – я их завела, но они стояли. Я села на бабушкин диван, поджала ноги и разрыдалась. Впервые за весь день. Впервые с тех пор, как она закрыла глаза.
Я не слышала, как вернулся Дима. Он вошёл, включил свет в прихожей, заглянул в комнату.
— Ревёшь? — спросил он без тени сочувствия. — Ален, кончай. Надо поговорить.
Я вытерла слёзы ладонями, шмыгнула носом.
— О чём?
— Присядь. Давай спокойно.
Он сел в кресло напротив, то самое, бабушкино, с высокой спинкой и потёртыми подлокотниками. Сел, развалившись, как хозяин. И я впервые за нашу пятилетнюю совместную жизнь почувствовала к нему что-то очень похожее на неприязнь.
— У нас квартира, — начал он. — То есть, проблема квартиры.
— Какая проблема? — не поняла я.
— Ален, не будь наивной. Квартира большая, двушка, почти шестьдесят метров. Центральный район, школа рядом, садик. Мама давно говорит, что нам нужно расширяться.
Я смотрела на него и не верила своим ушам.
— Расширяться? Дима, мы только что похоронили бабушку.
— Я понимаю. Но жизнь не останавливается. Мы сейчас живём в однокомнатной, сами знаешь, как тесно. А тут такое наследство. Мы можем продать эту квартиру и твою однушку, добавить ипотеки и взять трёшку в новостройке. Или даже дом, если мама добавит.
Он говорил спокойно, деловито. Как будто обсуждал покупку холодильника.
— Какую однушку? — тихо спросила я. — Дим, это бабушкина квартира. Она моя.
— Твоя, наша, — он досадливо поморщился. — Какая разница? Мы же семья.
— Бабушка оставила её мне. Я не собираюсь её продавать.
Дима встал, прошёлся по комнате, задел плечом бабушкину этажерку с фарфоровыми слониками. Один слон покачнулся, я едва успела подхватить его.
— Ален, послушай себя, — его голос стал жёстче. — Ты зациклена на прошлом. А у нас будущее. У нас дети должны быть, планировали же. Где мы их растить будем? В этой развалюхе с пионскими обоями?
— Здесь жила моя бабушка, — я встала, прижимая слоника к груди. — Здесь каждый угол мне родной. И я не позволю тебе говорить про неё таким тоном.
— Я про неё нормально говорю, — он повысил голос. — Я про ремонт говорю! Ты вообще слышишь меня? Мама права, ты ведёшь себя как эгоистка. Упираешься рогом, не понимая, что это шанс для всей семьи!
— Твоя мама здесь вообще никто! — вырвалось у меня. — Это моя бабушка! Моя!
Мы кричали друг на друга. Я впервые видела Диму таким. Злым, чужим, с красными пятнами на шее. Он топнул ногой, и с этажерки упал ещё один слоник. На этот раз разбился вдребезги. Я смотрела на осколки и чувствовала, как внутри меня что-то тоже разбивается.
— Ты… ты… — только и могла выдохнуть я.
Дима вдруг резко выдохнул, провёл рукой по лицу.
— Всё. Хватит. Я устал. Завтра поговорим, когда успокоишься.
Он вышел в прихожую, я слышала, как он возится с курткой. Потом хлопнула дверь.
Я осталась одна. С осколками слоника на полу. С тишиной. С дикой, невыносимой болью, в которой смешались горе по бабушке и ледяной ужас от того, что мой муж, человек, с которым я жила пять лет, оказался мне чужим.
Я села на пол, собрала осколки в ладонь. Они больно резали кожу, но я не чувствовала боли. Я чувствовала только пустоту.
Минут через двадцать я услышала звук. Тихий, но в мёртвой тишине квартиры он прозвучал оглушительно. Дима вернулся? Я прислушалась. Нет, шагов не было. Звук шёл из прихожей. Я встала, бесшумно подошла к двери.
Дима забыл телефон. Он лежал на трюмо, и на экране светилось уведомление. Мессенджер. Я не хотела смотреть. Но боковым зрением увидела имя: «Мама».
Я взяла телефон. Разблокировался он легко – я знала код. Открыла переписку.
Последнее сообщение от Светланы Викторовны, отправленное минуту назад: «Ты ей сказал? Чего она ломается? Напомни ей, что бабка её была уже старая и не понимала, что делает. Если надо будет, я скажу, что она мне обещала эту квартиру за помощь. Сделаем её дурой, если упрётся. Не дрейфь, сынок, это наше всё».
Выше было сообщение Димы, отправленное час назад, ещё до разговора: «Вечером поговорю. Она в растрёпанных чувствах, должна согласиться. Квартира лакомая, мам. Я из неё не вылезу».
Я смотрела на эти строчки и не верила глазам. «Она в растрёпанных чувствах» – это про меня. «Я из неё не вылезу» – это про бабушкину квартиру. И этот план – сделать меня «дурой».
Телефон выскользнул из рук и упал на пол. Экран погас. А я стояла в прихожей, в бабушкиной квартире, и чувствовала, как пол уходит из-под ног. Бабушка умерла пять дней назад. А они уже делили её дом. Они уже всё решили. И мой муж, отец моего будущего ребёнка (я не была беременна, но мы «планировали»), называл меня дурой, которую надо обработать.
Я посмотрела на бабушкину иконку в углу, на тусклый огонёк лампадки.
— Бабуль, — прошептала я, — что же мне теперь делать? Они же не отстанут. Они же меня сожрут.
Ночь я почти не спала. Сидела на кухне, завернувшись в бабушкин пуховый платок, и смотрела в темное окно. Телефон Димы так и лежал на полу в прихожей. Я не подняла его. Пусть лежит. Пусть висит. Где-то около трех ночи я задремала прямо за столом, положив голову на сложенные руки.
Проснулась от звука поворачивающегося в замке ключа. Сердце подпрыгнуло и забилось где-то в горле. Я вскочила, поправила платок. В прихожей раздались шаги.
Дима вошел, злой, взъерошенный, с красными от недосыпа глазами. Увидел меня, стоящую в проеме кухни, и процедил сквозь зубы:
— Ты трубку не брала. Я звонил раз двадцать.
— Телефон в прихожей забыл, — ответила я тихо. Голос почему-то дрожал, хотя я себе приказала быть спокойной. — Я слышала звонки. Не хотела брать.
Он прошел в прихожую, поднял телефон, повертел в руках, глянул на экран.
— Ты смотрела? — спросил он, не оборачиваясь. Голос стал подозрительно спокойным.
Я молчала. Он обернулся, посмотрел мне прямо в глаза. И в этот момент я поняла, что между нами только что пролегла пропасть. Я могла соврать, сказать нет. Но я устала. Я была пустая и злая.
— Да, — сказала я. — Смотрела. Прочитала всё. И про то, что я «в растрёпанных чувствах», и про то, как твоя мама собирается сделать из меня дуру.
Дима побледнел. Сначала мне показалось, что ему стыдно. Но я ошиблась. Это был не стыд. Это была злость. Злость на то, что его план раскрыли.
— Ты не имела права лазить в моем телефоне, — выдохнул он.
— А ты имел право обсуждать с матерью, как отжать у меня квартиру? Через пять дней после похорон моей бабушки?
— Отжать? — он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Ален, мы семья. Это наше общее. Я твой муж.
— А она кто? — я шагнула к нему. — Твоя мать здесь при чем? Она спала с бабушкой в одной комнате? Она ночами не спала, когда у меня температура под сорок была? Она меня кормила, одевала, водила в музыкальную школу?
Дима молчал, сжимая телефон в руке. Я видела, как ходят желваки на его скулах.
— Я хочу, чтобы вы оба забыли дорогу в эту квартиру, — сказала я твёрдо. — Пока я не решила, что делать дальше.
— Ты не решила? — он вдруг засмеялся. Коротко, неприятно. — Ален, ты вообще понимаешь, что такое наследство? Это совместно нажитое имущество? Мы в браке.
У меня похолодело внутри. Я ничего не понимала в этих юридических тонкостях. Бабушка всегда говорила: квартира твоя, Аленка, моя, и больше ничья. Но как оно на самом деле?
— Я сейчас не готова это обсуждать, — сказала я, отворачиваясь. — Уходи. Мне нужно побыть одной.
— Значит так, — он уже не скрывал злости. — Я уйду. Но имей в виду: я поговорю с юристом. И мама поговорит. Это так не оставят.
Он ушел, хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка с косяка. Я стояла и смотрела на эту белую крошку на полу. Бабушкин дом. Бабушкины стены. И в них входит чужой злой человек и хлопает дверью так, что сыплется штукатурка.
День тянулся бесконечно. Я перебирала бабушкины вещи, гладила её платья, перебирала фотографии. На одной мы с ней, мне лет семь, она держит меня за руку, мы в парке, едим мороженое. Я смотрела на эту фотографию и плакала. А потом злость снова поднималась внутри.
Ближе к вечеру в дверь позвонили. Настойчиво, длинно. Я подошла к двери, посмотрела в глазок. На площадке стояла Светлана Викторовна. Одна. С пакетом в руках.
Я колебалась. Открывать? Не открывать? Но она же не отстанет. Я открыла.
— Аленочка, здравствуй, — она улыбалась, но глаза у неё были холодные, колючие. — Я пришла. Думаю, как же ты там одна? Дима сказал, ты не в духах. Я тебе покушать принесла. Котлетки, супчик.
— Спасибо, не надо, — я стояла в дверях, не пропуская её внутрь. — У меня всё есть.
— Да что у тебя может быть? — она ловко шагнула вперёд, оттесняя меня плечом. — Ты же тут убиваешься, ничего не ешь. Так и заболеть недолго. Проходи, я сама всё разогрею.
Она вошла в прихожую, поставила пакет на трюмо, сняла пальто, повесила на бабушкину вешалку. Прямо как к себе домой. Я смотрела и чувствовала, как во мне закипает бешенство.
— Светлана Викторовна, я вас не звала, — сказала я как можно твёрже.
— Аленочка, ну что ты как чужая? — она обернулась, и в её глазах мелькнуло что-то хищное. — Я же помочь хочу. Дима мой переживает очень. Вы поссорились из-за какой-то ерунды. А дело-то житейское. Квартира, наследство. Тут думать надо, а не ссориться.
— Мне не о чем думать, — ответила я. — Квартира моя. Бабушкина.
— Бабушкина, бабушкина, — покладисто согласилась она, проходя на кухню. — Конечно, твоя. Но ты же замужем. У вас семья. У вас планы. Дима вон какой молодец, всё для семьи старается.
Она открыла холодильник, начала переставлять продукты, что-то рассматривала, морщилась.
— Ален, у тебя тут всё старое какое-то. Холодильник ещё тот, советский. Надо менять. И вообще, ремонт тут нужен капитальный. Гнить всё начинает.
— Не надо ничего менять, — я вошла за ней на кухню. — Меня всё устраивает.
— Тебя-то устраивает, — она обернулась, всплеснула руками. — А жить как? Ты о детях подумала? Я внуков хочу нянчить. А где? В этой развалюхе?
У меня свело скулы. Я молчала, потому что если открою рот, то наговорю такого, о чём потом пожалею.
— Ладно, не кипятись, — она махнула рукой. — Давай я пока суп разогрею, поешь. А там видно будет.
Она хозяйничала на кухне, открывала шкафчики, заглядывала в кастрюли. Я стояла и смотрела, как её цепкие руки трогают бабушкину посуду, бабушкины полотенца. Мне казалось, что она всё здесь оскверняет.
В какой-то момент она вышла в комнату. Я услышала её голос:
— А это что за старьё? Сервант этот ещё выкинуть надо. И этажерка. Тьфу, барахло.
Я вылетела в комнату. Она стояла перед бабушкиным сервантом и трогала фарфоровых слоников. Тех самых, одного из которых Дима разбил.
— Не трогайте, — сказала я. Голос мой прозвучал как пощёчина.
Она обернулась, удивлённо подняла брови.
— Чего?
— Я сказала, не трогайте. Это бабушкино. И это не старьё. Это память.
— Ален, ты бы полечилась, — она покачала головой. — Память у неё. Тряпки старые. Тут жить надо по-человечески, а она за тряпки держится.
— Вон отсюда, — сказала я тихо. — Убирайтесь вон из моего дома.
Она посмотрела на меня, и в её взгляде было что-то такое, отчего мне стало холодно. Она больше не притворялась доброй.
— Твоего? — переспросила она медленно. — А документы у тебя есть? На квартиру эту?
Я растерялась.
— Что?
— Документы, говорю, есть? Свидетельство о праве на наследство? Ты вступила уже в наследство? Нет. Полгода ещё. Так что не твоя это пока квартира. И неизвестно ещё, чья будет.
Она говорила это спокойно, с расстановкой, и каждое слово врезалось в меня, как острый нож.
— Дима муж тебе. Имеет право. А я, может, деньги давала бабке твоей. Может, она мне обещала эту квартиру за помощь. Ты не знаешь.
— Врёте, — выдохнула я. — Всё врёте.
— Посмотрим, — она усмехнулась, поправила причёску. — Ты тут пока в истериках бейся, а мы с Димой юриста найдём. И адвоката. И докажем, что бабка твоя не в себе была последнее время. Что ты её настраивала против нас. Что ты её, может, и того… Сама знаешь.
У меня потемнело в глазах. Я шагнула к ней, сжав кулаки.
— Вон, — сказала я. — Вон, я сказала.
Она фыркнула, прошла в прихожую, медленно, с достоинством оделась. У двери обернулась.
— Ты это, Ален. Не рыпайся. По-хорошему отдадите квартиру, разменяем, всем кусок будет. А по-плохому… Сама знаешь, суды нынче долгие. И нервные. А у тебя нервы, я вижу, ни к чёрту. Так и в психушку угодить недолго.
Дверь за ней захлопнулась. Я стояла посреди прихожей и тряслась. Мелко, противно, не переставая. Я слышала, как стучат зубы. Потом меня вырвало. Прямо на пол, у бабушкиного трюмо.
Я сидела на корточках, вытирала пол тряпкой, и слёзы текли сами собой. Что она сказала? Про психушку? Про то, что бабушка была не в себе? Это же ложь. Бабушка была в ясном уме до последнего дня. Она книжки читала без очков, она кроссворды решала. Она…
Я замерла. Книжки. Бабушкины книжки.
Я вскочила, бросилась в комнату, к стеллажу. Бабушка всегда говорила: самое главное храни в книгах, Аленка. Воры не догадаются, а свои найдут.
Я лихорадочно перебирала корешки. Классика, детективы, кулинарные книги. Толстая книга «Лекарственные растения». Я её помню. Бабушка любила травы собирать. Я открыла книгу.
Между страниц лежал конверт. Обычный, почтовый, пожелтевший. На нём бабушкиным почерком: «Алене».
Руки дрожали так, что я едва не порвала конверт. Внутри был лист бумаги, сложенный вчетверо. Я развернула.
Это было завещание. Написанное от руки, но с подписью и датой. Бабушка завещала мне эту квартиру. Всю целиком. И больше никому. Ни Диме, ни Светлане Викторовне, никому.
Я смотрела на эти строчки, и мне казалось, что я слышу бабушкин голос: «Не бойся, Аленка. Я всё продумала».
Я прижала бумагу к груди. Завещание. Это моё спасение. Но тут же в голову ударила мысль: Светлана Викторовна сказала про полгода. И про то, что бабушка была не в себе. И про психушку.
Завещание можно оспорить. Если они докажут, что бабушка была недееспособна. А они всё докажут. У них деньги, у них связи, у них адвокаты.
Я села на пол, не выпуская бумагу из рук. Снаружи стемнело. В комнате было тихо. Только часы с кукушкой вдруг ожили и прокуковали десять раз. Бабушкины часы. Они шли. Значит, и я должна идти. Должна бороться.
Я посмотрела на завещание. Мало. Этого мало. Нужно что-то ещё. Что-то, что они не смогут оспорить.
И вдруг я вспомнила. Месяца три назад бабушка просила меня съездить с ней к нотариусу. Она сказала: «Хочу бумажку одну оформить, Аленка. Чтоб спалось спокойнее». Я отвезла её, подождала в машине. Она вышла довольная, сказала: «Всё путем, внученька. Всё путем».
Я тогда не придала значения. Думала, какие-то справки.
А если это была не справка? Если это был договор дарения?
Мне стало жарко. Если есть договор дарения, квартира уже моя. Ещё при жизни бабушки. И тогда никакие полгода не нужны. И никакие их адвокаты ничего не оспорят.
Где? Где она могла его хранить? Точно не в книгах. Бабушка была умная. Она знала, что книги смотрят в первую очередь. Значит, где-то в другом месте.
Я оглядела комнату. Бабушкин сундук. Старый, обитый железом. Она хранила там постельное бельё и свои платья. Я бросилась к сундуку, подняла тяжёлую крышку. Пахло нафталином и лавандой. Я перерыла всё бельё, прощупала каждую простыню. Ничего.
Где ещё? Комод. Я выдвинула ящики, перебрала бабушкины кофты, платки, коробки с пуговицами. Пусто.
Я села на пол, выдохнула. Не могу найти. Не могу. Значит, нет. Значит, только завещание. А завещание они оспорят.
Я закрыла глаза. Бабушка, ну помоги. Ну подскажи, где.
И вдруг я вспомнила. Икона. Бабушкина любимая икона Казанской Божией Матери. Старая, ещё от её матери. Бабушка говорила, что икона эта намоленная, что она хранит наш род.
Я встала, подошла к углу, где висела икона. Сняла её. Сзади, между доской и окладом, что-то белело. Я осторожно подцепила пальцами.
Это был плотный конверт из крафтовой бумаги. На нём ничего не написано. Я открыла его.
Внутри лежал документ. Договор дарения. Оформленный у нотариуса три месяца назад. Бабушка Вера Степановна дарит мне, Алене Сергеевне, эту квартиру. Всё. Подписи, печати, дата.
Я смотрела на этот документ и плакала. Плакала от облегчения, от боли, от любви к этой маленькой седой женщине, которая всё продумала. Которая знала, что меня могут обидеть. Которая меня спасла.
— Бабуль, — прошептала я, прижимая бумагу к губам. — Бабулечка моя родная. Спасибо тебе.
За окном завыла сигнализация чьей-то машины. Я вздрогнула, посмотрела на тёмное окно. Они не отступятся. Они придут снова. Но теперь у меня есть оружие. Теперь я знаю, что это мой дом. И я никому его не отдам.
Утро встретило меня серым светом из окна и противным дребезжанием старого холодильника. Я лежала на диване в бабушкиной комнате, сжимая в руке драгоценный договор дарения. Всю ночь я так и просидела с ним, боясь выпустить. Бумага чуть нагрелась от моего тепла, края немного помялись, но печать и подпись нотариуса были на месте. Это было реально. Это было моим спасением.
Я встала, заварила крепкий чай, как бабушка учила: заварка, потом кипяток, полотенце сверху, чтобы настоялось. Пока чай настаивался, я снова и снова перечитывала договор. Бабушка Вера Степановна и я, Алена Сергеевна. Три месяца назад. Она уже тогда знала. Знала, что может не успеть, или просто чувствовала, что за моей спиной плетутся интриги.
Звонок в дверь заставил меня вздрогнуть. Чайник подпрыгнул на плите. Я посмотрела в глазок. На площадке стояла Нина Ивановна, бабушкина соседка, маленькая, сухонькая, с неизменным платочком на голове. В руках она держала тарелку, прикрытую салфеткой.
Я открыла.
— Аленушка, здравствуй, — зашепелявила она, проходя внутрь. — Я тут пирожков напекла с картошечкой. Ты же не ешь ничего, поди. А силы нужны.
— Спасибо, Нина Ивановна, — я взяла тарелку, и на глаза снова навернулись слезы. Такая мелочь, а как греет.
— Ты это, — она понизила голос и оглянулась на дверь, — я вчера вечером видела, как машина Димы вашего у подъезда крутилась. И не одна она была, с ним женщина сидела, плотная такая, волосы крашеные.
— Светлана Викторовна, свекровь, — кивнула я.
— Вот-вот, — Нина Ивановна покачала головой. — Я еще подумала, чего это они кружат, а в дом не заходят? А утром, ни свет ни заря, опять их машина. Стоит вон за углом, я видела. Ты поосторожнее, Аленка. Чужие они тут. Не с добром.
У меня внутри все сжалось. Значит, не успокоились. Значит, будут давить дальше.
— Спасибо, Нина Ивановна, — сказала я как можно спокойнее. — Я справлюсь.
— Ты зови, если что, — она погрозила мне пальцем. — Мы с Петровной в обиду не дадим. Участкового вызовем, крик поднимем. Пусть только сунутся.
Она ушла, а я осталась стоять с тарелкой теплых пирожков в руках. Аппетита не было, но я заставила себя съесть один. Бабушка всегда говорила: на голодный желудок плохие мысли лезут.
Я достала договор дарения, аккуратно сложила его и положила во внутренний карман джинсов. Сверху застегнула молнию. Теперь он всегда будет со мной.
Звонок в дверь повторился. На этот раз резко, требовательно, длинно.
Я подошла к глазку. На площадке стояли двое: Дима и Светлана Викторовна. У обоих лица злые, решительные. Светлана Викторовна держала в руках какую-то кожаную папку.
— Открывай, Алена, мы знаем, что ты там, — раздался её голос.
Я молчала.
— Алена, не валяй дурака, — подключился Дима. — Нам нужно поговорить. По-хорошему.
— Мне не о чем с вами говорить, — ответила я через дверь. — Уходите.
— Ален, ты чего? — Дима начал заводиться. — Это мой дом тоже. Я твой муж. Или ты забыла?
— Это не твой дом, — сказала я. — Это бабушкина квартира. И она моя.
— Твоя будет, когда в наследство вступишь, — вмешалась Светлана Викторовна. — А пока ты там просто проживаешь. Имеешь право, но не единоличное. Так что открывай, поговорим спокойно, по-семейному.
— Не открою, — сказала я твёрдо. — Убирайтесь.
— Аленка, последний раз говорю, — Дима ударил кулаком по двери так, что дерматин вздрогнул. — Открывай, или мы вызываем МЧС, вскрываем дверь. Имеем право, я здесь прописан.
Я замерла. Прописан? Он был прописан в нашей однокомнатной квартире, которую мы снимали. Но здесь? Я лихорадочно вспоминала. Бабушка никогда не прописывала его здесь. Она вообще не хотела никого прописывать, кроме меня. Но я не была здесь прописана, у меня была регистрация в нашей с Димой съемной квартире. А у него? Неужели он умудрился?
— Врешь, — сказала я, но голос дрогнул. — Ты здесь не прописан.
— А вот и ошибаешься, — сладким голосом пропела Светлана Викторовна. — Дима прописался у бабушки твоей год назад. Помогал ей с документами, она и прописала. По доброте душевной. Так что он такой же собственник, как и ты. Пока не собственник, но проживающий. Имеет право.
У меня похолодело внутри. Этого не может быть. Бабушка бы сказала мне. Бабушка ничего от меня не скрывала.
— Не верю, — выдохнула я.
— А ты открой, мы тебе выписку из домовой покажем, — Дима уже не скрывал торжества. — Мама права. Мы всё продумали.
Я стояла в прихожей и понимала, что если они вскроют дверь, то ворвутся. Милиция, конечно, приедет, но пока они разберутся, эти двое тут всё перероют. А договор у меня. Но если они его найдут, порвут? Я представила, как Светлана Викторовна вырывает у меня бумагу. Нет. Я должна сама контролировать ситуацию.
Я открыла дверь.
Дима вошел первым, чуть не сбив меня с ног. Светлана Викторовна проследовала за ним, окидывая прихожую победным взглядом.
— Ну вот, — сказала она, снимая пальто. — А ты боялась. Сейчас сядем, чайку попьем и всё решим.
— Никакого чая, — я стояла, скрестив руки на груди. — Говорите, что хотели, и уходите.
— Ален, не груби, — Дима прошел в комнату, плюхнулся в бабушкино кресло. — Садись. Мама, ты садись.
Светлана Викторовна села на диван, положила папку на колени, открыла её. Я мельком увидела какие-то бумаги, похожие на ксерокопии.
— Значит, так, — начала она деловито. — Мы с Димой посоветовались с юристом. Ситуация простая. Квартира принадлежала бабушке. Наследники первой очереди – ты, как внучка, если нет других прямых наследников. Но поскольку ты замужем, всё, что нажито в браке, является совместной собственностью. А эта квартира, хоть и бабушкина, переходит к тебе уже в браке. Значит, Дима имеет право на половину.
Я слушала и не верила своим ушам.
— Это не нажито в браке, — сказала я. — Это наследство. По закону наследство не является совместным имуществом.
— А вот тут ты не права, — Светлана Викторовна подняла палец. — Наследство, полученное одним из супругов, является его личной собственностью, это так. Но только если оно не было улучшено за счет общих средств. А вы с Димой делали тут ремонт? Делали. Я сама видела, вы обои клеили года три назад. И холодильник вы покупали? Покупали. Значит, вложение общих средств было. И теперь Дима имеет право требовать свою долю.
— Какие обои? — я растерялась. — Мы клеили обои в спальне, да, но это был подарок бабушке на день рождения. Мы не вкладывались в квартиру, мы просто помогали.
— Помогали деньгами? — прищурилась Светлана Викторовна.
— Нет, мы покупали обои, но…
— Вот видишь, покупали. Значит, вкладывались. А чек есть? Нет. Значит, доказывай потом, что это подарок.
Дима молчал, но на его лице играла довольная улыбка. Он смотрел на меня, как кот на мышь.
— И потом, — продолжила свекровь, — мы с Димой тоже не чужие люди. Я бабушке твоей помогала. Деньги давала. В долг. Расписок нет, но свидетели есть. Соседка твоя, Нина Ивановна, видела, как я ей конверты передавала.
— Врёте, — выдохнула я. — Нина Ивановна ничего такого не видела.
— А мы спросим, — Светлана Викторовна усмехнулась. — В суде спросим. Она бабка старая, может и напутать чего под присягой.
У меня потемнело в глазах. Они всё продумали. Они действительно собираются судиться, подключать свидетелей, врать.
— Короче, Алена, — Дима наклонился вперед, — мы предлагаем по-хорошему. Ты подписываешь согласие на продажу квартиры. Мы продаем эту халупу и твою однушку, покупаем трешку в хорошем районе. Я, ты и мама будем жить вместе. Все довольны.
— С мамой? — переспросила я.
— Ну да, — он пожал плечами. — Мама продаст свою двушку, добавит деньги, будет просторно. И внуков нянчить поможет.
Я посмотрела на Светлану Викторовну. Та сидела с благостным выражением лица, но глаза ее сверлили меня, как буравчики.
— А если я не соглашусь? — спросила я тихо.
— Тогда суд, — отрезала свекровь. — Мы подадим иск о разделе имущества, о признании права на долю. Будем доказывать, что бабушка твоя была недееспособна, что ты на нее влияла, что завещание (если оно есть) писано под давлением. Дима, кстати, может подтвердить, что ты жаловалась на бабку, говорила, что она тебя достала.
— Дима? — я перевела взгляд на мужа. — Ты будешь врать?
Дима отвел глаза.
— Алена, не создавай проблем, — буркнул он. — Сделай, как мама говорит, и все будут счастливы.
Я стояла и смотрела на них. На этого чужого человека, с которым прожила пять лет. На его мать, которая сейчас улыбалась мне, как удав кролику. И вдруг во мне что-то переключилось. Страх ушел. Осталась только злость. Холодная, спокойная злость.
— Значит, так, — сказала я, медленно вынимая из кармана сложенный договор дарения. — Я слушала вас, теперь вы послушайте меня.
Я развернула бумагу, показала им.
— Это договор дарения. Оформлен три месяца назад у нотариуса. Бабушка подарила мне эту квартиру при жизни. Видите дату? Видите подпись? Вот печать нотариуса. Квартира принадлежит мне с того самого дня. Не с момента смерти, а с момента подписания договора. Я полноправный собственник.
Светлана Викторовна подалась вперед, впилась глазами в документ. Лицо её вытянулось, побелело.
— Дай сюда, — она протянула руку, пытаясь выхватить бумагу.
Я отдернула руку.
— Не трогать. Это мое.
— Это подделка! — взвизгнула она. — Дима, это подделка!
— Не подделка, — сказала я спокойно. — Можете позвонить нотариусу. Вот его данные. А можете проверить в Росреестре. Я уже сегодня подам документы на регистрацию права.
Дима вскочил с кресла.
— Алена, ты чего творишь? Ты с матерью как разговариваешь?
— А ты со мной как разговаривал? — я повернулась к нему. — Ты, который через пять дней после смерти бабушки планировал, как выжрешь её квартиру? Ты, который в глаза мне врал, а с мамочкой переписывался, называл меня дурой?
— Заткнись, — он шагнул ко мне.
— Не подходи, — я отступила к двери, нашаривая в кармане телефон. — Я вызываю полицию.
— Вызывай, — Светлана Викторовна встала, одернула кофту. — Вызывай, посмотрим, кто прав. Ты нас в квартиру впустила, мы мирно разговаривали, а ты на нас с договором каким-то левым набрасываешься.
— Мирно? — я уже набирала 112. — Вы угрожали мне судом, пытались заставить подписать бумаги, врали про прописку. Я всё записывала.
Я показала им телефон. На экране горела надпись: «Идет запись голоса».
Светлана Викторовна дернулась, будто её ударили.
— Ты… ты… — задохнулась она.
— Да, я включила диктофон, как только вы начали ломиться в дверь, — соврала я. На самом деле я включила запись только минуту назад, когда достала договор. Но они-то не знают.
— Пошли, — Дима схватил мать за руку. — Пошли отсюда. Она психованная. Заявление напишем.
— Давно пора, — сказала я, не опуская телефон. — Пишите. А я позвоню участковому и сообщу о попытке вымогательства и угрозах.
Они заметались по прихожей, хватая одежду. Светлана Викторовна трясущимися руками натягивала пальто, пуговицы не попадали в петли. Дима толкнул дверь, и они вылетели на лестничную площадку.
Я закрыла дверь, повернула замок, накинула цепочку. Руки дрожали, но внутри было удивительно спокойно. Я выключила диктофон. Запись была, но короткая. Но главное я сказала. Они знают, что у меня есть договор.
Я села на пол у двери и выдохнула. Теперь назад дороги нет. Теперь они точно начнут войну. Но у меня есть оружие. И я не отступлю.
Через час я уже сидела в кабинете нотариуса, той самой, что оформляла договор. Пожилая женщина с добрыми глазами, Ирина Васильевна. Она помнила бабушку.
— Да, Вера Степановна приходила, — кивнула она, просматривая документы. — Я её хорошо помню. Такая бодрая, ясная старушка. Сама всё объяснила, сама подписала. Мы с ней беседовали отдельно, убедились, что она отдаёт отчёт своим действиям. Всё законно.
— Спасибо, — выдохнула я. — Спасибо вам огромное.
— А что случилось, Алена? — Ирина Васильевна внимательно посмотрела на меня.
Я коротко рассказала. Нотариус покачала головой.
— К сожалению, это типичная ситуация. Родственники начинают делить, ещё не остыло тело. Вы держитесь. Договор дарения – это очень сильный документ. Оспорить его практически невозможно, если даритель был дееспособен. А Вера Степановна была в полном уме. Я могу дать свидетельские показания, если потребуется.
Я вышла от нотариуса с копией договора и справкой, подтверждающей его подлинность. Теперь нужно было ехать в МФЦ, подавать на регистрацию права.
В МФЦ была очередь, но я просидела всего час. Девушка в окошке приняла документы, сказала, что регистрация займет семь рабочих дней. Семь дней. Целая вечность.
Я вернулась домой уже вечером. В подъезде было тихо. На лестничной клетке никого. Я подошла к двери и замерла. Замок был взломан. Дверь приоткрыта, косяк выщерблен, виднелись следы монтировки.
Сердце ухнуло вниз. Я толкнула дверь. В прихожей горел свет. Я его не оставляла.
Я вошла. Квартира была перевернута. В комнате выдвинуты ящики, содержимое разбросано по полу. Бабушкин сервант открыт, фарфоровые слоники валяются на ковре, некоторые разбиты. Диван распорот, из него торчат клочья ваты. На кухне рассыпана крупа, перевернуты кастрюли.
Я стояла посреди этого кошмара и не могла пошевелиться. Они обыскали всё. Они искали документ. Но документ был со мной. Всё это время он был в моем кармане.
Я вынула телефон, набрала 112.
— Девушка, что случилось? — спросил диспетчер.
— Взлом, — сказала я. — В мою квартиру проникли, всё перевернули. Пожалуйста, пришлите полицию.
Я назвала адрес и села прямо на пол, среди осколков и мусора. Руки тряслись, но я не плакала. Бабушка учила меня не плакать, когда враг рядом. А враг был рядом. Он только что был здесь. Может быть, он ещё в подъезде.
Я встала, заперла сломанную дверь на щеколду (спасибо бабушке, она поставила старый добрый засов изнутри), и стала ждать полицию. Скоро они приедут. И тогда начнется новое сражение.
Полиция приехала через сорок минут. За это время я успела обойти квартиру, собрать самые ценные вещи в одну кучу и просто сидеть на корточках посреди прихожей, глядя на взломанную дверь. Страх потихоньку отпускал, на его место приходило какое-то отупение.
Первым вошел участковый, капитан лет сорока пяти, уставший, с мешками под глазами. За ним — двое понятых, мужчина и женщина из соседнего подъезда.
— Здравствуйте, — сказал он, окидывая взглядом прихожую. — Капитан Соболев. Вы заявитель? Алена Сергеевна?
— Да, — я поднялась. Ноги затекли, и я чуть не упала, схватилась за стену.
— Рассказывайте, что случилось.
Я рассказала. Про то, что утром ушла к нотариусу, потом в МФЦ. Про то, что вернулась и увидела взломанную дверь. Про обыск. Про то, что пропало, я пока не знаю, не проверяла.
— Кто мог это сделать? — спросил Соболев, доставая блокнот.
Я замялась. Сказать про мужа и свекровь? Но у меня нет доказательств. Только подозрения.
— Есть подозреваемые? — повторил он, глядя на меня усталыми глазами.
— Мой муж, — сказала я тихо. — И его мать. Утром они приходили, требовали, чтобы я подписала бумаги на квартиру. Мы поругались, я их выгнала. А когда вернулась, дверь была взломана.
Соболев нахмурился, что-то записал.
— Адрес, данные?
Я продиктовала. Он кивнул и пошел осматривать квартиру вместе с понятыми. Я плелась за ними, смотрела, как они фиксируют беспорядок, составляют протокол.
В комнате Соболев остановился у распоротого дивана.
— Серьезно искали, — заметил он. — Не мелочились. Что искали?
— Документы на квартиру, — ответила я. — У меня есть договор дарения. Они хотели его забрать.
— Нашли?
— Нет. Я носила его с собой.
Соболев посмотрел на меня с интересом.
— Умно. А они знали, что он у вас?
— Нет. Я им показала утром, но они не успели отобрать. Я сразу ушла.
— Понятно, — он снова записал. — Значит, знали, что документ существует, и пришли за ним, пока вас нет.
Мы обошли всю квартиру. Я проверила бабушкины украшения. Дешевые сережки, кулончик с бирюзой — всё было на месте, разбросано, но не пропало. Даже деньги, тысяча рублей, которую бабушка держала в книге для «черного дня», лежала на полу, но никто её не взял.
— Цель не кража, — резюмировал Соболев. — Искали конкретную бумагу. Вашего мужа и свекровь мы вызовем, опросим. Но вы понимаете, прямых доказательств нет. Соседи что-то видели?
— Соседка, Нина Ивановна, — вспомнила я. — Она видела их машину утром, сказала, что они крутились возле дома.
— Хорошо, опросим.
Оформление протокола заняло еще час. Понятые расписались, ушли. Соболев дал мне бумагу с номером дела и сказал ждать звонка.
— Дверь надо менять срочно, — посоветовал он на прощание. — И замки. Поставьте хорошие, с защитой. И сигнализацию, если есть возможность. Если они так рвутся в квартиру, не остановятся.
— Спасибо, — сказала я.
Он ушел. Я осталась одна в разгромленной квартире. Часы показывали начало десятого. За окном стемнело. Я посмотрела на дверь, которая теперь закрывалась только на хлипкий засов. Спать здесь одной? Страшно. Но ехать некуда. К подруге поздно, да и не хотелось впутывать людей.
Я подперла дверь стулом, накинула цепочку (она чудом уцелела) и задвинула засов. Потом собрала самый крупный мусор, осколки, подмела пол. Бабушкины слоники. Я собрала их осколки в коробку. Пять фигурок разбиты, три уцелели. Я поставила уцелевших на этажерку, а коробку с осколками убрала в шкаф. Вдруг когда-нибудь склею.
Ночью я не спала. Сидела в бабушкином кресле, сжимая в руках телефон. Диктофон был включен постоянно. На всякий случай. За окном иногда проезжали машины, и каждый раз я вздрагивала. Ближе к утру я задремала.
Разбудил меня звонок. Телефон вибрировал на коленях. Номер незнакомый.
— Алло, — голос сел, пришлось откашляться.
— Алена Сергеевна? — мужской голос, вежливый, но какой-то официальный. — Вас беспокоит юрист, Сергей Леонидович. Я представляю интересы вашего мужа, Дмитрия.
Сон как рукой сняло. Я выпрямилась в кресле.
— Слушаю.
— Дмитрий передал мне документы, и я хотел бы обсудить с вами возможность досудебного урегулирования. Встретиться, поговорить.
— О чем нам говорить? — спросила я. — У меня есть договор дарения. Квартира моя.
— Я ознакомлен с договором, — спокойно ответил юрист. — Но есть нюансы. Ваш муж утверждает, что даритель, ваша бабушка, в момент подписания договора была недееспособна. Он готов это доказать в суде.
— Она была в полном уме, — сказала я. — Нотариус подтвердит.
— Нотариус подтвердит, что бабушка пришла и подписала бумаги. Но нотариус не проводил психиатрическую экспертизу. А свидетели найдутся. Соседи, знакомые, которые подтвердят, что в последние месяцы бабушка вела себя странно, заговаривалась, не узнавала людей.
У меня внутри все похолодело. Они действительно готовы врать. И соседи... Найдутся ли такие, которые пойдут против меня? Нина Ивановна не пойдет. А другие? Я не знала всех бабушкиных знакомых.
— Чего вы хотите? — спросила я.
— Встретиться и обсудить. Мирно. Завтра в два часа дня в кафе на углу вашего дома. Вы придете?
— Приду, — сказала я, сама не зная зачем.
— Отлично. До встречи.
Он отключился. Я смотрела на телефон и пыталась понять, что происходит. Зачем им встреча? Хотят запугать? Подкупить? Или действительно надеются договориться?
Я встала, умылась ледяной водой, заварила чай. Мысли путались. Надо было с кем-то посоветоваться. С кем? Подруга Ирка в декрете, у неё своих забот полно. Больше никого близкого нет. Бабушка была единственным родным человеком.
Я вспомнила про нотариуса, Ирину Васильевну. Она обещала помочь. Я набрала её номер.
— Ирина Васильевна, здравствуйте, это Алена, внучка Веры Степановны. Извините, что беспокою так рано.
— Аленушка, здравствуй, — голос у неё был бодрый. — Что случилось?
Я рассказала про звонок юриста, про встречу, про угрозы оспорить договор.
— Недееспособность? — переспросила Ирина Васильевна. — Это стандартный ход. Но доказать это практически невозможно, если нет медицинских документов. Ваша бабушка наблюдалась у психиатра?
— Нет, — ответила я. — Она была абсолютно нормальной.
— Вот именно. Но они могут попытаться привлечь свидетелей, которые под присягой скажут, что она была не в себе. К сожалению, суды иногда верят таким свидетелям. Нужно готовиться.
— Что мне делать?
— Во-первых, на встречу идите. Послушайте, что они предлагают. Но ничего не подписывайте. Во-вторых, соберите все документы, которые подтверждают, что бабушка была в здравом уме. Медицинские карты, справки от врачей, может быть, кто-то из соседей или знакомых готов подтвердить это в суде. И наймите адвоката. Сами вы с ними не справитесь.
— У меня нет денег на адвоката, — сказала я.
— Аленушка, я дам вам телефон хорошего юриста, он недорого берет, и первый прием бесплатно. Проконсультируйтесь хотя бы. Записывайте.
Я записала. Поблагодарила. Положила трубку.
До двух часов оставалось время. Я решила съездить в поликлинику, где наблюдалась бабушка. Может, там что-то сохранилось.
В регистратуре сначала не хотели давать карту, сказали, что умершим карты хранятся месяц, потом сдают в архив. Но я упросила, объяснила ситуацию. Девушка пожалела меня и принесла карту.
Я села в уголке, пролистала. Бабушка ходила к терапевту, к окулисту, сдавала анализы. Никаких психиатров, никаких жалоб на память. Последняя запись была сделана за два месяца до смерти: плановый осмотр, давление, сердце. Врач написала: «Жалоб нет, состояние удовлетворительное, память не нарушена, ориентирована адекватно».
Я сфотографировала эту запись на телефон. Это было доказательство.
Потом я пошла к участковому терапевту, женщине лет пятидесяти, которая вела бабушку последние годы. Я объяснила ситуацию. Врач покачала головой.
— Вера Степановна была в ясном уме до самого конца. Я с ней разговаривала за неделю до смерти, вызывали на повышенное давление. Она мне все рассказала, про тебя, про свои цветы, про то, что пирожки печь собиралась. Никаких проблем с головой. Я могу дать показания, если потребуется.
Я чуть не расплакалась от благодарности.
— Спасибо вам огромное.
— Держись, дочка, — она похлопала меня по руке. — Тяжело тебе сейчас. Но ты справишься.
Из поликлиники я поехала домой, чтобы переодеться к встрече. В подъезде столкнулась с Ниной Ивановной.
— Аленка, ты чего ночью не спала? — спросила она. — Я свет у тебя видела до утра.
— Полиция приезжала, Нина Ивановна. Квартиру взломали.
— Господи! — она всплеснула руками. — Это те гады? Я же говорила, они крутились!
— Вы видели их сегодня? — спросила я.
— Нет, сегодня не видела. А вчера, когда ты ушла, я видела, как этот, Димка твой, в подъезд заходил. Минут через двадцать после тебя. Я в окно смотрела, цветы поливала. Потом он вышел, сел в машину и уехал. Быстро так вышел.
— А с ним кто-то был?
— Один был. Мать его, видимо, в машине сидела.
Я поблагодарила Нину Ивановну и поднялась к себе. Дверь. Взломанная, с торчащими щепками. Я вошла, огляделась. Беспорядок, но я вчера уже немного прибралась. Села на диван, попыталась успокоиться перед встречей.
В два часа я была в кафе. Небольшое заведение на углу, пластиковые столики, недорогой кофе. Я села за столик у окна, заказала чай. Ровно в два вошли двое: Дима и мужчина в строгом костюме, с портфелем. Дима выглядел нервным, мятым, под глазами круги. Юрист — уверенный, гладкий, с приклеенной улыбкой.
— Алена, здравствуй, — Дима сел напротив, не глядя мне в глаза.
— Здравствуйте, — кивнул юрист, протягивая визитку. — Сергей Леонидович. Спасибо, что согласились встретиться.
Я взяла визитку, посмотрела. Адвокатская контора, солидная.
— Что вы хотите? — спросила я без предисловий.
— Мы хотим решить вопрос миром, — юрист открыл портфель, достал какие-то бумаги. — Дмитрий — ваш муж. У вас семья. Скандалы, суды — это всё лишние нервы и деньги. Мы предлагаем следующее: вы признаете за Дмитрием право на половину квартиры, либо компенсируете ему стоимость этой половины деньгами. Взамен он отзывает все претензии и не оспаривает договор дарения.
— У него нет права на половину, — сказала я. — Квартира получена мной в дар, это не совместное имущество.
— Формально да, — кивнул юрист. — Но есть нюансы. Во-первых, ваш муж зарегистрирован в этой квартире. Он вселился туда при жизни бабушки, с её согласия. Это дает ему право пользования. Во-вторых, он вкладывал средства в ремонт и содержание квартиры. Это дает право требовать компенсацию. В-третьих, у нас есть свидетели, которые подтвердят, что бабушка в последнее время была неадекватна.
— Какие свидетели? — спросила я.
— Например, соседка с пятого этажа, баба Зина. Она готова показать, что бабушка путала имена, не узнавала её, однажды вышла на улицу в халате.
Я знала бабу Зину. Старая сплетница, вечно скандалившая со всеми. Бабушка с ней не общалась последние лет десять из-за какой-то ссоры из-за цветов на клумбе.
— Баба Зина врала всю жизнь, — сказала я. — Она с бабушкой не разговаривала десять лет. Откуда она знает, в халате бабушка выходила или нет?
— Это решит суд, — пожал плечами юрист. — Но процесс будет долгим и дорогим. Исход не гарантирован никому. Мы предлагаем вам сэкономить нервы и деньги.
Дима молчал, смотрел в стол. Я перевела взгляд на него.
— Дима, — сказала я. — Ты правда готов врать в суде? Готов нанять лжесвидетелей, чтобы отобрать у меня квартиру?
Он поднял глаза. В них была тоска, но и злость.
— Алена, я не хочу врать. Я хочу, чтобы мы договорились. Ты меня просто не слышишь. Мама права, нам нужно расширяться, жить по-человечески.
— Твоя мама, — перебила я. — Твоя мама вчера вломилась в мою квартиру, пока меня не было. Она всё перерыла, разбила бабушкины вещи. Или ты думал, я не догадаюсь?
Дима дернулся, как от пощечины.
— Что? — он посмотрел на юриста, потом на меня. — Какая квартира?
— Моя. Квартира бабушки. Вчера, пока я была у нотариуса, кто-то взломал дверь и перевернул всё вверх дном. Искали договор. Твоя мама очень хотела его найти. Я заявление в полицию написала.
— Алена, ты с ума сошла? — Дима вскочил. — Мама не могла!
— Сиди, — юрист положил руку ему на плечо, заставляя сесть. — Дмитрий, сядьте.
Дима сел, но лицо его побелело.
— Я ничего не знал, — сказал он. — Клянусь, я не знал.
— А кто знал про договор? — спросила я. — Кому ты рассказал?
Он молчал, глядя в стол. Я поняла всё без слов.
— Ты рассказал маме. А она решила действовать. Или вы вместе решили?
— Нет! — он почти крикнул. — Я не знал, что она пойдет на такое!
— Но знал, что она пойдет к юристу, — я кивнула на Сергея Леонидовича. — И знал, что она собирается оспорить договор. И про бабу Зину знал. Так?
Дима молчал. Юрист кашлянул.
— Алена, давайте вернемся к предложению. Половина квартиры. Или компенсация.
— Нет, — сказала я твердо. — Я не отдам ни метра. И ни копейки. Квартира моя. И если вы не отстанете, я добьюсь, чтобы вашу маму привлекли за взлом и кражу. У меня есть свидетель, который видел Диму, входящим в подъезд через двадцать минут после моего ухода.
Дима побелел еще сильнее.
— Я заходил, — выдавил он. — Но я не ломал дверь. Я просто зашел, посмотрел. Мама просила проверить, есть ли кто дома. Я позвонил, никто не открыл, я ушел.
— А дверь кто ломал?
— Не знаю. Может, она потом… Я не знаю.
Я смотрела на него и видела, что он говорит правду. Он слабый, тряпка, маменькин сынок. Но взламывать дверь сам не стал бы. Это Светлана Викторовна. Она могла.
— Значит так, — я встала. — Встреча окончена. Свои претензии отправляйте в суд. Встретимся там. А с тобой, Дима, я подам на развод. Сегодня же подам заявление.
— Алена, погоди, — он вскочил, схватил меня за руку. — Не надо развод. Мы же семья.
— Какая семья? — я выдернула руку. — Ты мне не муж. Ты чужой человек. Прощай.
Я вышла из кафе, не оглядываясь. На улице было холодно, ветрено. Я застегнула куртку и пошла к дому. В кармане лежал телефон. Я достала его, нашла номер Ирины Васильевны и набрала.
— Ирина Васильевна, здравствуйте еще раз. Я была на встрече. Они предлагают половину.
— И что вы решили?
— Я отказалась. Подаю на развод. И хочу нанять адвоката.
— Правильно, Аленушка. Я дам вам телефон. Прямо сейчас позвоните. И еще, вот что. Соберите все доказательства, что вы жили в этой квартире, что бабушка вас растила. Фотографии, письма, свидетельские показания. Это пригодится, если дойдет до суда.
— Спасибо, — сказала я. — Спасибо вам.
Я шла домой, и в голове крутилась одна мысль: развод. Пять лет брака. Пять лет я жила с человеком, который оказался совершенно чужим. Который в трудную минуту встал на сторону матери, а не мою. Который готов был отнять у меня единственное, что осталось от бабушки.
Дома я села за стол и написала заявление на развод. Потом набрала номер адвоката, который дала Ирина Васильевна. Договорилась на завтра на консультацию.
Вечером позвонил участковый.
— Алена Сергеевна, мы опросили вашего мужа и его мать. Оба отрицают причастность к взлому. Мать заявила, что у нее алиби, она была в поликлинике в это время. Проверяем. Муж признался, что заходил в подъезд, но дверь не ломал. Есть свидетель, соседка Нина Ивановна, которая видела, как он входил. Но этого мало для обвинения.
— Понятно, — сказала я. — Спасибо.
— Дело не закрыто, работаем. Если что-то еще узнаете, звоните.
Я положила трубку. Конечно, они все отрицают. Конечно, у Светланы Викторовны алиби. Она хитрая, она все продумала. Но я тоже не дура.
Я открыла шкаф, достала коробку с бабушкиными фотографиями. Села перебирать. Вот бабушка молодая, с дедушкой (я его не застала). Вот она с моей мамой, маленькой. Вот я в ее руках, мне год. Вот мы на море, мне лет десять. Бабушка в панаме, улыбается. Я перебирала фотографии и плакала. Но это были уже не слезы отчаяния. Это была злость. Злость на них, на эту ситуацию, на несправедливость.
Я не отдам. Я буду бороться. Бабушка верила в меня. Она оставила мне этот дом. И я его сохраню.
За окном стемнело. Я закрыла шторы, проверила дверь, подперла стулом. Легла на диван, но долго не могла уснуть. В голове крутились мысли, планы, слова. Завтра к адвокату. Потом в суд. Потом развод. И это только начало.
Прошло десять дней. Десять дней, которые перевернули мою жизнь. Я получила свидетельство о регистрации права собственности. Тонкая бумага с гербовой печатью, которая весила больше, чем все чемоданы с вещами, что я вывезла из нашей с Димой съемной квартиры. Я подала на развод. Заявление приняли, назначили дату через месяц. Дима не звонил. Светлана Викторовна молчала. Тишина была тревожной, как перед бурей.
Я почти каждый день ездила в бабушкину квартиру. Приводила её в порядок после того погрома. Выкинула рассыпанную крупу, перебрала вещи, зашила диван. Дверь поставили новую, железную, с хорошими замками. Денег ушло много, но я не жалела. Бабушкины похороны, адвокат, дверь — все это легло на мои плечи. Хорошо, у бабушки были небольшие сбережения, она оставила мне книжку с двадцатью тысячами. Я понимала, что это копейки, но без них я бы не протянула.
Адвокат, которого порекомендовала Ирина Васильевна, оказался молодым парнем, но въедливым и толковым. Павел Андреевич, тридцати лет, очкарик с цепким взглядом. Он изучил договор дарения, выслушал мою историю и сказал, что шансы у них минимальные, но расслабляться нельзя.
— Они могут попытаться давить через суд, — объяснял он на второй консультации. — Подадут иск о признании договора недействительным. Будут собирать доказательства недееспособности дарителя. Нам нужно опередить их. Собрать максимум подтверждений, что бабушка была в здравом уме. Медицинские карты, показания врачей, соседей, знакомых. И обязательно найти нотариуса, который оформлял договор. Её показания — ключевые.
— Нотариус согласна свидетельствовать, — сказала я.
— Отлично. Теперь соседи. Кто из них хорошо знал бабушку, общался с ней в последние месяцы?
— Нина Ивановна с первого этажа. Она постоянно к ней заходила. Еще тетя Клава из сорок второй, они вместе вязали. И Петровна, с третьего, они в домино играли.
— Хорошо. Поговорите с ними. Объясните ситуацию. Если они согласятся дать показания, это усилит нашу позицию. И вот еще что, Алена. Вам нужно морально подготовиться. Суд — это тяжело. Они будут врать, изворачиваться, пытаться вывести вас из себя. Не поддавайтесь.
Я кивала, но внутри все сжималось. Я не хотела в суд. Я хотела, чтобы все закончилось. Чтобы они оставили меня в покое.
В тот день я приехала в бабушкину квартиру ближе к вечеру. Хотела проверить, все ли в порядке, и заночевать здесь. В съемной квартире, которую мы снимали с Димой, я больше не жила. Забрала вещи, разорвала договор, заплатила штраф хозяйке. Теперь у меня был только этот дом.
Я поднялась на лифте, вышла на площадку и замерла. Дверь в мою квартиру была открыта. Новая, железная, с хорошими замками — открыта настежь. Изнутри доносились голоса, звуки передвигаемой мебели, чей-то смех.
Сердце ухнуло в пятки. Я подошла ближе, заглянула в прихожую. Там было полно народа. Рабочие в комбинезонах таскали мешки с мусором, выносили бабушкин сервант. А в комнате, развалившись на моем диване, сидела Светлана Викторовна и командовала.
— Этот шкаф тоже на выброс! И этажерку эту, старую, давно пора!
Я вошла. Ноги не слушались, но я вошла.
— Что здесь происходит? — спросила я. Голос прозвучал чужим, хриплым.
Светлана Викторовна обернулась. На ее лице не было ни тени смущения. Только торжество.
— А, явилась, — усмехнулась она. — А мы тут ремонт начинаем. Дима, иди сюда, жена пришла.
Из кухни вышел Дима. В руках он держал молоток, на лице — растерянность и виноватое выражение.
— Алена… — начал он.
— Я спрашиваю, что здесь происходит? — перебила я. — Это моя квартира. По какому праву вы здесь?
— По какому праву? — Светлана Викторовна встала, подошла ко мне. — По праву жены и матери. Мы тут жить будем. Дима, скажи ей.
Дима молчал, переминаясь с ноги на ногу.
— Дима, ты чего молчишь? — рявкнула на него мать. — Скажи ей, что адвокат сказал!
Дима шумно выдохнул, посмотрел на меня.
— Алена, мы подали иск в суд. О признании договора недействительным. Пока суд не решит, мы имеем право здесь находиться. Я здесь прописан.
— Ты не прописан, — сказала я. — Я проверяла. В домовой книге тебя нет.
— А вот и есть, — Светлана Викторовна полезла в сумку, достала какую-то бумагу. — Выписка из домовой. Видишь? Дима прописан с прошлого года. Бабка твоя собственноручно подпись ставила.
Я взяла бумагу, вчиталась. Там действительно значилась фамилия Димы, дата прописки, подпись. Подпись бабушки. Но я знала этот почерк. Что-то было не так. Буквы дрожащие, не такие, как бабушка писала обычно. Но могло быть и совпадение.
— Это подделка, — сказала я.
— Это суд решит, — отрезала Светлана Викторовна. — А пока мы здесь. И ремонт будем делать. И жить. А ты, если хочешь, можешь остаться. Места всем хватит. Только не рыпайся.
Я смотрела на неё, на Диму, на рабочих, которые выносили бабушкин сервант. Внутри всё кипело, но я заставила себя успокоиться. Кричать бесполезно. Драться — тем более. Надо действовать по закону.
— Где мой сервант? — спросила я. — Вы не имеете права выбрасывать мои вещи.
— Твои? — Светлана Викторовна хмыкнула. — Это барахло старое, гнилое. Мы новую мебель купим. Современную. Не переживай, тебе тоже достанется.
— Я запрещаю выбрасывать вещи, — сказала я как можно твёрже. — Это моя собственность. И если вы продолжите, я вызову полицию.
— Вызывай, — махнула рукой свекровь. — Полиция сейчас приедет, а у нас документы. Дима прописан, имеет право находиться. А вещи… Какие вещи? Мы ничего не трогали. Это рабочие, они мусор выносят. А ты, Ален, не создавай проблем. Иди лучше чай попей, успокойся.
Я вышла в прихожую, набрала номер Павла Андреевича. Объяснила ситуацию. Он слушал молча, потом сказал:
— Алена, вызывайте полицию. Прямо сейчас. И никуда не уходите, ждите. Я подъеду.
Я вызвала полицию. Села на табуретку в прихожей, потому что в комнате сидеть не могла, и стала ждать. Рабочие продолжали таскать мешки, греметь, стучать. Светлана Викторовна ходила по комнате, командовала, тыкала пальцем в стены. Дима стоял у окна, курил в форточку и не смотрел в мою сторону.
Полиция приехала быстро. Те же самые двое: участковый Соболев и с ним молодой лейтенант. Соболев увидел меня, вздохнул.
— Опять вы, Алена Сергеевна. Что случилось?
Я рассказала. Показала документы на квартиру, свидетельство о регистрации права. Соболев выслушал, кивнул и прошел в комнату.
— Граждане, предъявите документы.
Светлана Викторовна выплыла ему навстречу с улыбочкой.
— Здравствуйте, товарищ капитан. Мы тут семьей разбираемся, свои, родные. Невестка моя, Алена, немного нервничает. Мы ремонт затеяли, а ей не нравится.
— Документы, — повторил Соболев.
Светлана Викторовна протянула выписку из домовой. Соболев изучил, покачал головой.
— Прописка есть, это верно. Но собственник — Алена Сергеевна. Вот свидетельство. Вы не имеете права производить какие-либо действия с имуществом без согласия собственника.
— А мы не производим, — затараторила свекровь. — Мы просто убираемся. Тут же хлам, антисанитария. Мы за свой счет ремонт делаем, чтобы лучше было. Алена просто не понимает своего счастья.
— Убираться можно, — согласился Соболев. — Но вывозить вещи собственника без его согласия нельзя. Где сервант, который вынесли?
— Сервант? — Светлана Викторовна сделала удивленное лицо. — А бог его знает. Рабочие вынесли, может, в мусорку скинули. Мы не следим.
Я рванула к двери, выбежала на улицу. Возле мусорных баков действительно стоял бабушкин сервант. Крышка валялась рядом, одна дверца была оторвана. Я подошла, открыла ящички. Пусто. Мои вещи, бабушкины вещи — всё пропало.
Я вернулась в квартиру. Руки тряслись.
— Где вещи? — спросила я. — В серванте были документы, фотографии. Где они?
— Не знаю, — пожала плечами свекровь. — Может, рабочие выкинули. Ты ж не предупредила, что там ценности.
— Я предупреждала! Вы всё выбросили!
— Алена, успокойся, — вмешался Соболев. — Составим заявление. Попробуем найти.
В этот момент в дверь вошел Павел Андреевич. Огляделся, быстро оценил обстановку, подошел ко мне.
— Всё в порядке? — тихо спросил он.
— Нет, — я еле сдерживала слезы. — Они выбросили бабушкины вещи. Фотографии, документы.
Павел Андреевич кивнул, подошел к Соболеву, показал удостоверение. Они отошли в сторону, о чем-то поговорили. Потом Павел Андреевич вернулся ко мне.
— Алена, сейчас составим протокол о самоуправстве и порче имущества. Это уголовная статья. Но нужно найти свидетелей, которые видели, как выносили вещи. Рабочие, соседи.
— Нина Ивановна, — вспомнила я. — Она всегда дома.
Я выбежала на лестницу, спустилась на первый этаж, позвонила в дверь Нины Ивановны. Она открыла сразу, будто ждала.
— Аленушка, я слышу, у тебя там шум. Что случилось?
Я объяснила. Нина Ивановна всплеснула руками.
— Да я видела! Видела, как эти в комбинезонах сервант твой тащили. И этажерку, бабушкину, тоже. Я еще подумала, что за безобразие. Хотела подняться, да побоялась. Пошли, я всё расскажу.
Мы поднялись. Нина Ивановна уверенно вошла в квартиру, глянула на Светлану Викторовну волком и сказала Соболеву:
— Я всё видела, товарищ начальник. Эти рабочие, вот они тут стоят, выносили мебель. Сервант старый, этажерку. Я еще подумала, что хозяйка, Алена, не стала бы такое выбрасывать, это же память.
— А вы не ошибаетесь? — спросил Соболев.
— Я старая, но не слепая, — отрезала Нина Ивановна. — И Петровна видела, она с третьего этажа. Мы вместе в окно смотрели. Позвать?
— Позже, — Соболев записал её показания. — Спасибо, гражданочка.
Рабочие, увидев полицию и поняв, что дело серьезное, начали пятиться к выходу. Светлана Викторовна попыталась их задержать, но они только отмахивались.
— Мы не знаем, нас наняли, заплатили за работу, — бормотал один. — Мы ничего не выбрасывали, велели — вынесли.
— Кто велел? — спросил Соболев.
— Вон та, — рабочий кивнул на свекровь. — Сказала, хозяйка разрешила. Мы не знали.
Светлана Викторовна побледнела, но быстро взяла себя в руки.
— Я разрешила убрать мусор, — заявила она. — Это не мусор, скажете? Сервант старый, трухлявый. Его давно выкинуть надо было. Я за свой счет ремонт делаю, чтобы людям жить по-человечески.
— Вы не имеете права, — вмешался Павел Андреевич. — Квартира принадлежит Алене. Ваши действия — самоуправство. Будет заявление в суд.
— Подавайте, — Светлана Викторовна скрестила руки на груди. — А мы подадим встречный иск. И посмотрим, чье возьмет.
Дима все это время стоял у окна и молчал. Я посмотрела на него, и вдруг поняла, что он мне противен. Не просто чужой, а противен физически. Этот слабый, безвольный человек, который позволяет матери творить беспредел и даже слова не скажет.
— Дима, — позвала я. — Ты так и будешь молчать?
Он повернулся, посмотрел на меня.
— А что я скажу? — спросил он тихо. — Ты все равно меня не слушаешь. Мама права, нам надо жить вместе. А ты…
— Я что? — я подошла ближе. — Я не хочу с вами жить. Я хочу, чтобы вы убрались из моего дома.
— Твоего, — усмехнулась Светлана Викторовна. — Поживем — увидим.
Соболев закончил составлять протокол, взял объяснения у всех, включая рабочих. Потом подошел ко мне.
— Алена Сергеевна, заявление принято. Будем разбираться. Но вы понимаете, если у них есть прописка, выгнать их прямо сейчас сложно. Придется решать через суд.
— У него нет прописки, — сказала я. — Это подделка.
— Это установит экспертиза, — ответил Соболев. — А пока они здесь. Если будут буянить, угрожать — вызывайте. Приедем.
Он ушел. Павел Андреевич задержался.
— Алена, я завтра подам иск о выселении и возмещении ущерба. Соберите всё, что можете, про испорченные вещи. Опишите, что было в серванте. Фотографии, документы — всё важно. И постарайтесь не оставаться здесь одна на ночь. У вас есть где переночевать?
— Есть, — кивнула я. — У подруги.
— Вот и хорошо. Поезжайте сейчас. А завтра встретимся у меня в офисе.
Я взяла сумку, положила туда самое необходимое: документы, ноутбук, бабушкину икону. Светлана Викторовна наблюдала за мной с порога комнаты, скрестив руки.
— Сбегаешь? — спросила она.
— Ухожу, — ответила я. — Но вернусь. И вы отсюда уйдете.
— Посмотрим, — протянула она.
Дима проводил меня до двери. На лестнице он догнал меня, схватил за руку.
— Алена, подожди.
Я остановилась.
— Чего тебе?
— Алена, давай поговорим нормально, — он выглядел жалким, растерянным. — Я не хочу всего этого. Мама, она… она перегибает. Но она же для нас старается.
— Для нас? — я усмехнулась. — Для себя она старается. И для тебя. А я здесь лишняя.
— Нет, ты не лишняя. Ты жена. Мы можем договориться. Ты подпиши бумаги, мы продадим квартиру, купим большую, будем жить все вместе. Мама не вечно будет мешаться, она же старая.
Я смотрела на него и видела, что он говорит искренне. Он действительно так думает. Он не понимает, что его мать никогда не перестанет мешаться, что она будет лезть в каждую мелочь, командовать, уничтожать всё, что мне дорого.
— Дима, мы в разводе, — сказала я. — Через месяц он будет оформлен. Между нами ничего нет. И не будет.
— Алена, ну ты чего? — он схватил меня за плечи. — Я люблю тебя.
— Любишь? — я посмотрела ему в глаза. — Ты впустил мать в мою квартиру. Ты позволил ей выбросить бабушкины вещи. Ты молчал, когда она врала и угрожала. Это любовь?
Он отпустил меня, опустил голову.
— Я не знаю, как с ней бороться, — прошептал он. — Она сильная.
— А я слабая, да? — горько усмехнулась я. — Ну что ж, Дима. Посмотрим, кто кого.
Я спустилась вниз, вышла на улицу. Было уже темно, горели фонари. Я дошла до остановки, села в автобус. В голове крутились мысли, но одна была главной: они не уйдут просто так. Они будут воевать до конца. И я должна быть готова.
У подруги Ирки я пробыла два дня. Она удивлялась моему спокойствию, но я не рассказывала всего. Просто жила, пила чай, играла с её маленьким сыном. А внутри копилась злость. Холодная, расчетливая злость.
На третий день я поехала в квартиру. Дверь была заперта, но мои ключи подошли. Я вошла и обомлела. Квартира была неузнаваема. Бабушкины обои содраны, на стенах голый бетон. Пол вскрыт, кое-где валяются доски. Люстры нет, висят голые провода. Мебель, которая еще оставалась, свалена в углу, поломана, изрезана.
Я прошла в комнату. Диван, на котором я спала, был распорот, из него торчали клочья поролона. Бабушкино кресло исчезло. Этажерка, которую не успели вынести в первый раз, валялась на боку, без ножек.
В углу стояла Светлана Викторовна и отдавала команды рабочим. Димы не было.
— А, явилась, — бросила она, увидев меня. — Полюбуйся, какой ремонт начинается. Будет тебе евростандарт, не благодари.
Я молчала. Смотрела на это пепелище. На то, во что превратили бабушкин дом. Молчала и считала до десяти, чтобы не сорваться.
— Это самоуправство, — сказала я наконец. — Я подам в суд.
— Подавай, — отмахнулась она. — Суд разберется. А пока мы тут хозяева.
— Где Дима? — спросила я.
— Дима на работе. Он теперь будет здесь жить. И я, конечно. А ты, если хочешь, можешь тоже. Места много.
— Вы не имеете права здесь находиться. У вас нет прописки.
— А вот и есть, — она снова достала ту же бумагу. — Экспертиза покажет. А пока мы здесь.
Я достала телефон, включила камеру, начала снимать. Светлана Викторовна дернулась.
— Ты чего? Прекрати!
— Снимаю, — ответила я. — Для суда. Пусть видят, что вы тут творите.
— А ну убери! — она бросилась ко мне, попыталась выхватить телефон. Я отскочила, продолжая снимать.
— Помогите! — заорала она рабочим. — Отнимите!
Рабочие не двигались. Им было все равно. Я снимала, пока свекровь металась по комнате, пытаясь закрыть объектив руками. Потом я вышла, спустилась вниз и села на лавочку у подъезда. Руки тряслись, но я заставила себя успокоиться.
Я позвонила Павлу Андреевичу, рассказала всё, отправила видео. Он прислал смску: «Отлично. Этого достаточно для иска. Завтра подаем. Держитесь».
Я сидела на лавочке и смотрела на окна своей квартиры. Там горел свет, двигались тени. Чужие люди хозяйничали в моем доме. Чужие, злые, жадные.
Мимо прошла Нина Ивановна, остановилась.
— Аленушка, ты чего сидишь? Холодно же.
— Нина Ивановна, — позвала я. — Присядьте со мной.
Она села рядом, накрыла мою руку своей сухонькой ладошкой.
— Тяжело тебе, девочка. Вижу. Но ты не сдавайся. Бабка твоя сильная была, и ты будь. Мы с Петровной завтра к участковому пойдем, заявление напишем, что они самоуправствуют. Пусть разбираются.
— Спасибо, — выдохнула я. — Спасибо вам.
Мы сидели молча. Я смотрела на окна и думала о бабушке. Что бы она сказала? Наверное, велела бы не плакать, а драться. И я буду драться. До конца.