Я стояла у открытого холодильника и смотрела на пустые полки.
Вчера здесь было полкило варёной колбасы, три котлеты, борщ в кастрюле, сыр, масло и два куска торта, которые я специально оставила для себя — потому что купила торт на свой день рождения сама себе и имею право съесть его когда захочу.
Сейчас не было ничего. Совсем. Только кефир с истёкшим сроком и одинокий пучок укропа.
— Миша! — я закрыла холодильник и пошла в гостиную.
Сын лежал на диване с телефоном в руках. Двадцать восемь лет, метр восемьдесят, здоровый мужик. Лежал, как морской котик на пляже.
— А?
— Где еда?
Он не оторвал взгляда от экрана.
— Мы поели вечером. Ребята приходили.
— Ребята, — повторила я. — Ребята пришли, поели мой борщ, мои котлеты, мой торт и ушли. Я правильно понимаю ситуацию?
— Ну ты же всё равно одна, куда тебе столько?
Я стояла в дверях гостиной и смотрела на него. На затылок, точнее. Потому что он так и не повернулся.
— Миша. Посмотри на меня.
— Ма, ну чего ты?
— Посмотри. На. Меня.
Он нехотя опустил телефон и повернул голову. В глазах — лёгкое непонимание, как у человека, которого разбудили ради какой-то ерунды.
— Слушаю.
— Ты привёл в мой дом людей. Без спроса. Они съели продукты, которые я купила. Без спроса. И ты считаешь это нормальным?
— Ма, ну не выдумывай. Я живу здесь.
— Живёшь, — согласилась я. — Уже полгода. Временно, как ты говорил. Помнишь слово «временно»?
— Ну пока с Катькой не разобрались ситуацию...
— Полгода, Миша. Полгода ты разбираешься ситуацию. — Я подошла к дивану и встала рядом. — За полгода ты заплатил за коммунальные?
— Ну я собирался...
— Купил продукты хотя бы раз?
— Вон, хлеб покупал.
— Батон за двадцать восемь рублей, я помню. — Я села в кресло напротив. — Миша, слушай меня внимательно. Я твоя мать. Я тебя люблю. Но то, что происходит последние полгода — это не нормально.
Он сел, поставил телефон экраном вниз. Значит, почувствовал, что разговор серьёзный.
— Ты о чём?
— О том, что ты ведёшь себя как жилец, а не как сын. Приходишь когда хочешь, ешь что есть, приводишь людей. А я — как бесплатная гостиница с питанием.
— Ма, ну ты преувеличиваешь.
— Когда ты последний раз спросил, как я себя чувствую?
Он открыл рот. Закрыл. Нахмурился, что-то вспоминая.
— Ну... недавно же...
— Две недели назад. Ты спросил мимоходом, уходя. Я сказала, что болит спина. Ты кивнул и вышел.
— Ма...
— Подожди, я ещё не закончила. — Я сложила руки на коленях. — Вчера твои друзья сидели здесь до часу ночи. Смеялись, кричали. Я не сплю после одиннадцати если есть шум — знаешь это?
— Ну, один раз же...
— Не один. Позапрошлая пятница, помнишь? Суббота до этого?
Он молчал.
— Миша, я всё понимаю. Расставание — это тяжело. Жить одному дорого. Я готова помочь. Но я не готова быть невидимкой в собственном доме.
— Ты не невидимка, мам...
— Тогда скажи мне: что я сегодня ем на завтрак?
Он посмотрел в сторону кухни. Потом обратно на меня.
— Я схожу куплю.
— Не в этом дело, Миша. Ты понимаешь?
— В чём дело тогда?
Я встала и подошла к окну. За стеклом — серое утро, голые деревья, соседские кошки на скамейке.
— Мне шестьдесят два года. Я живу одна уже восемь лет. Я научилась справляться. У меня есть свои привычки, свой порядок, своё расписание. Когда ты здесь — я ломаю этот порядок каждый день, потому что подстраиваюсь под тебя. Жду, когда ты придёшь, чтобы не запирать дверь. Откладываю ужин. Не включаю телевизор громко вечером. Понимаешь?
— Мам, — он встал с дивана. — Ты раньше не говорила.
— Раньше думала — само рассосётся. Ты найдёшь квартиру, уйдёшь. Но прошло полгода.
Он стоял посреди комнаты и смотрел на меня. Первый раз за утро — смотрел нормально. Без телефона в руках, без рассеянного взгляда.
— Ты хочешь, чтобы я ушёл?
— Я хочу, чтобы ты принял решение. Если остаёшься — мы садимся и разговариваем как взрослые люди. О деньгах, о правилах, о том, что можно, а что нет. Если уходишь — я помогу найти вариант.
— Вариант, — он усмехнулся. — Мам, ты говоришь как директор.
— А ты хотел, чтобы я плакала?
Он потёр затылок — жест с детства, когда не знал, что сказать.
— Не хотел. Просто... не ожидал.
— Чего?
— Что ты так. Прямо.
Я посмотрела на него — этого большого неловкого человека, который когда-то помещался у меня на руках.
— Миша, я должна была сказать это три месяца назад. Это моя ошибка, что молчала.
— Нет, — он покачал головой. — Это моя ошибка. Я... обнаглел. Ты права.
— Я знаю, что права. Вопрос в том, что дальше.
Он подошёл к окну, встал рядом. Мы помолчали, глядя на улицу.
— Мам, давай так. Я сегодня съезжу, посмотрю одну квартиру. Риелтор звонил на прошлой неделе, я отмахнулся. Позвоню ему.
— Хорошо.
— А пока живу здесь — плачу половину коммунальных и покупаю продукты. Сам. И друзей без спроса — больше не буду.
— И раньше двенадцати домой.
— Ма...
— Миша.
— Ладно. До двенадцати.
Я кивнула. Он немного помялся, потом обнял меня — неловко, как делают взрослые сыновья, которые разучились обниматься по-настоящему.
— Прости, мам. Я правда не думал.
— Знаю, что не думал. Поэтому я подумала за нас обоих.
Он засмеялся — тихо, немного смущённо.
— Пойду в магазин. Что купить?
— Колбасы. Сыра. И торт.
— Торт?
— Тот, который твои друзья съели. Я его на три дня планировала.
Он ушёл в прихожую, загремел ключами. Уже с порога:
— Мам, а какой торт?
— «Птичье молоко». Который в синей коробке.
— Понял.
Дверь закрылась. Я вернулась на кухню, поставила чайник. За окном Миша вышел из подъезда и пошёл в сторону магазина — быстро, не вразвалочку как обычно.
Я смотрела ему вслед и думала, что иногда нужно просто сказать. Не намекать, не ждать. Просто сесть и сказать.
Жаль, что я так долго собиралась.
Вечером он привёз торт. И сыр. И колбасу. И цветы — три хризантемы, немного помятые, как будто нёс в кулаке.
— Это ещё зачем? — спросила я.
— Просто так, — он поставил в стакан с водой. — Ты когда в последний раз получала цветы?
Я подумала.
— Не помню.
— Вот. Непорядок.
Мы пили чай с тортом, и он рассказывал про квартиру — маленькую, на окраине, но с хорошим видом из окна. Договорился на просмотр в пятницу.
— Возьмёшь меня? — спросила я.
Он удивился.
— Ты хочешь со мной?
— Хочу посмотреть, где ты будешь жить. Имею право?
— Имеешь, — он улыбнулся. — Возьму.
За окном уже совсем стемнело. Миша убрал со стола, помыл чашки — чего не делал последние полгода ни разу.
— Спокойной ночи, мам.
— Спокойной, Миша.
Я выключила свет на кухне и подумала: надо было поговорить раньше. Намного раньше. Но лучше поздно, чем никогда.