— Ты что, выгоняешь меня из дома сына? Меня — его родную мать?!
Голос свекрови звенел на всю квартиру. Лицо побелело от ярости, пальцы впились в край стола.
Антонина стояла напротив, чувствуя, как дрожат колени. Но отступать было некуда.
А ведь ещё месяц назад она радовалась, что Зоя Григорьевна приедет погостить...
Всё началось в середине октября.
Игорь вернулся с работы поздно, скинул ботинки в прихожей и сразу прошёл на кухню. Антонина резала салат к ужину, дочка возилась с кубиками в комнате.
— Тонь, мама звонила. Хочет приехать.
— Надолго?
— Говорит, на пару недель. Соскучилась по Дашке.
Антонина кивнула. Что тут скажешь — свекровь жила в другом городе, виделись редко. Пусть приезжает, внучку понянчит. Тем более что Антонина как раз хотела выйти на подработку — удалённо, пару часов в день. С бабушкой под боком было бы проще.
— Пусть приезжает. Когда планирует?
— В субботу. Я её встречу.
В субботу Игорь уехал на вокзал с утра. Вернулся через час — с матерью и двумя огромными сумками.
Зоя Григорьевна была женщиной крупной, громкой, энергичной. Вошла в квартиру как хозяйка — огляделась, потрогала обои в прихожей, заглянула на кухню.
— Ну что, обустроились вроде нормально. Где внучка моя?
Дашка выбежала навстречу, бабушка подхватила её на руки, закружила.
— Выросла-то как! Красавица! Вся в отца!
Антонина улыбнулась. Начало хорошее.
Первые дни прошли спокойно. Зоя Григорьевна играла с внучкой, читала ей книжки, гуляла во дворе. Готовила — обильно, по-деревенски, с мясом и картошкой. Игорь светился от счастья, ел за двоих.
— Вот это я понимаю — еда, — говорил он, облизывая ложку. — А то всё диеты, салатики...
Антонина молчала. Она следила за питанием не ради моды — просто не хотела набирать лишнее после родов. Но спорить с довольным мужем не стала.
К концу первой недели что-то начало меняться.
Антонина вернулась из магазина и увидела: мебель в комнате переставлена. Диван стоял у другой стены, кресло сдвинуто к окну, детский столик оказался в углу.
— Зоя Григорьевна, вы зачем всё передвинули?
Свекровь вышла из кухни, вытирая руки полотенцем.
— Так удобнее. Тут светлее, а там сквозило.
— Но мы специально так расставили. Дашка привыкла играть у окна.
— Ребёнку надо двигаться, а не на одном месте сидеть. Я своих троих вырастила — знаю, что говорю.
Антонина хотела возразить, но прикусила язык. Не ссориться же из-за мебели.
Вечером она попросила Игоря вернуть всё на место. Он вздохнул, но сделал.
Утром Антонина проснулась и увидела: диван снова у другой стены.
— Ночью Дашенька плохо спала, — объяснила свекровь за завтраком. — Я к ней вставала. И поняла — там правда дует от окна. Переставила обратно.
Игорь промолчал. Антонина тоже.
Через пару дней Зоя Григорьевна взялась за кухню.
— Тоня, а ты почему кастрюли так ставишь? В верхний шкаф надо, а то нагибаться каждый раз.
— Мне так удобно.
— Неудобно. Спина потом болеть будет. Я перестанавлю.
— Не надо, Зоя Григорьевна. Я привыкла.
Свекровь поджала губы, но отступила. Однако на следующий день Антонина обнаружила, что все кастрюли уже в верхнем шкафу.
И крупы пересыпаны в другие банки.
И специи расставлены по-новому.
— Так логичнее, — сказала свекровь. — Соль рядом с сахаром — это же неправильно. Перепутать легко.
Антонина стояла посреди собственной кухни и чувствовала себя гостьей.
С Игорем свекровь вела себя иначе. Ласково, заботливо, как с маленьким.
— Сыночек, ты устал? Ложись, отдохни. Я тебе чаю принесу.
— Игорёк, ты похудел! Надо нормально кормить мужика, а не этими вашими диетами!
— Сынок, ты когда последний раз к врачу ходил? Нельзя себя запускать!
Игорь млел от внимания. А Антонина всё чаще слышала в свой адрес совсем другое.
— Тоня, ты опять в магазин идёшь? А обед кто готовить будет?
— Тоня, ребёнок без шапки! Ты что, застудить хочешь?
— Тоня, ты зачем столько денег на продукты тратишь? В моё время экономить умели!
Однажды Зоя Григорьевна застала невестку за ноутбуком.
— Это что?
— Работа. Я взяла несколько заказов — тексты для сайтов пишу.
— Какая работа? У тебя ребёнок маленький!
— Дашке три года, она в садик ходит. А вечером я могу пару часов поработать.
— Вечером надо с мужем быть, а не в компьютер пялиться! — Свекровь покачала головой. — Вот поэтому семьи и разваливаются. Жёны карьеру строят, а мужья налево смотрят.
Антонина закрыла ноутбук. Руки дрожали.
— Зоя Григорьевна, это наше с Игорем дело.
— Ваше? — Свекровь усмехнулась. — Игорь — мой сын. И я вижу, что ему тут несладко. Приходит уставший, голодный...
— Он не голодный. Я готовлю каждый день.
— Это ты называешь готовкой? Курица с овощами? Мужику мясо нужно! Нормальное, жирное, чтоб сила была!
Антонина встала и вышла из комнаты. За спиной слышалось ворчание свекрови.
Вечером она попробовала поговорить с Игорем.
— Твоя мама... она слишком много всего говорит.
— Что именно?
— Да всё. Как мне готовить, как убирать, как ребёнка воспитывать. Даже работать мне нельзя, оказывается.
Игорь вздохнул.
— Тонь, ну она из заботы. Переживает за нас.
— Она переживает за тебя. А меня постоянно критикует.
— Ты преувеличиваешь. Мама просто такой человек — всегда всё говорит напрямую.
Антонина замолчала. Спорить не хотелось — всё равно бесполезно.
Прошла ещё неделя.
Зоя Григорьевна освоилась окончательно. Теперь она командовала в квартире как генерал. Решала, что готовить на обед. Указывала, когда стирать. Проверяла, хорошо ли Антонина помыла пол.
— Вон там, в углу, не протёрла. Вижу разводы.
— Там нет разводов.
— Есть! Я тридцать лет полы мою — мне видно!
Антонина перемывала угол. Молча. Стиснув зубы.
Однажды утром она услышала разговор свекрови по телефону. Зоя Григорьевна говорила с кем-то из родственников, и слова её были отчётливо слышны через тонкую стену.
— ...да не повезло Игорьку с женой. Готовить не умеет, по дому ничего не делает. Всё в компьютере сидит, работу какую-то нашла. А ребёнок брошенный бегает...
Антонина замерла у двери.
— ...я ему сколько раз говорила — не та девка, не та! Он же мог нормальную найти. Помнишь Светку, соседскую? Вот хозяйка была бы. А эта — ни рыба ни мясо...
В ушах зашумело. Антонина развернулась и быстро ушла в ванную. Закрыла дверь, включила воду — чтобы не было слышно, как она плачет.
В тот вечер Игорь пришёл с работы поздно. Скинул куртку, прошёл на кухню — там уже был накрыт ужин.
— О, борщ! Мамин?
— Мой, — тихо сказала Антонина. — Твоя мама уже спит.
— Ммм, вкусно. — Он ел с аппетитом, не замечая, что жена почти не притронулась к еде. — Ты чего такая грустная?
— Ничего.
— Тонь, ну хватит. Вижу же.
Она помолчала. Потом подняла глаза.
— Я сегодня слышала, как твоя мама по телефону рассказывала, какая я плохая жена. Что готовить не умею, за ребёнком не слежу, что тебе надо было на Светке жениться.
Игорь перестал жевать.
— Что?
— То, что слышал. Она каждый день меня унижает. Критикует всё, что я делаю. А тебе рассказывает, какой я никчёмный человек. В твоём доме. При мне.
— Тонь, ты наверное не так поняла...
— Я всё правильно поняла! — Она встала, опрокинув стул. — Три недели я терплю! Молчу, улыбаюсь, делаю вид, что всё нормально! А твоя мать продолжает! И ты — ты ничего не видишь!
— Подожди, успокойся...
— Я спокойна! — Антонина чувствовала, как внутри что-то лопнуло — плотина, которую она держала все эти дни. — Либо ты поговоришь с ней и она прекратит, либо пусть уезжает! Я больше не могу!
В дверях кухни появилась Зоя Григорьевна. В халате, с растрёпанными волосами — видно, проснулась от криков.
— Что тут происходит?
— Мама, ты... — начал Игорь.
— Я слышала! — Свекровь шагнула вперёд, буравя невестку взглядом. — Она тут истерики устраивает, а ты слушаешь! Вот я и говорю — не жена это, а наказание!
— Зоя Григорьевна... — Антонина заставила себя говорить спокойно. — Вы три недели живёте в нашем доме. За это время вы переставили всю мебель. Перекопали мою кухню. Каждый день указываете, как мне жить. И при этом рассказываете родственникам, какая я плохая.
— Потому что правда! — Свекровь топнула ногой. — Ты плохая жена! Игорь заслуживает лучшего!
— Мама! — Игорь встал между ними. — Хватит!
— Что — хватит? Ты послушай, что она говорит! Меня — меня! — гнать из дома собирается!
— Никто тебя не гонит...
— Гонит! Я же слышу! — Зоя Григорьевна задрожала от возмущения. — Я к вам приехала помогать! Готовила, убирала, с внучкой сидела! А мне — вот так?!
Антонина глубоко вдохнула.
— Зоя Григорьевна, мы благодарны за помощь. Правда. Но помощь — это одно. А постоянная критика и унижение — другое. Я не буду терпеть это в собственном доме.
— В собственном?! — Свекровь захлебнулась от возмущения. — Кто вам эту квартиру...
— Мы сами купили эту квартиру, — ровно сказала Антонина. — На ипотеку. Которую платим вместе с Игорем. Уже четыре года.
Повисла тишина.
Игорь смотрел то на мать, то на жену. Лицо его было растерянным, почти испуганным.
— Мама, — он повернулся к Зое Григорьевне. — Тоня права.
Свекровь отшатнулась, словно её ударили.
— Что?
— Ты действительно... перегнула. Я слышу, как ты с ней разговариваешь. Каждый день замечания, претензии. Это неправильно.
— Игорь! — Зоя Григорьевна прижала руку к сердцу. — Ты на её сторону встаёшь?! Против родной матери?!
— Я не против тебя. Я за свою семью. — Он подошёл к Антонине, встал рядом. — Тоня — моя жена. Мать моего ребёнка. И я не позволю её унижать. Никому. Даже тебе.
Свекровь смотрела на сына так, будто видела впервые. Губы её дрожали.
— Значит, так. Хорошо. Я поняла.
Она развернулась и ушла в комнату. Через минуту оттуда донёсся грохот — доставала чемодан.
Ночь прошла в тишине. Зоя Григорьевна закрылась в комнате и не выходила. Антонина и Игорь почти не разговаривали — сидели на кухне, пили остывший чай.
— Ты злишься? — тихо спросила она.
— Нет. — Он взял её руку. — Ты всё правильно сказала. Я должен был раньше вмешаться.
— Она твоя мать.
— И ты моя жена. — Он посмотрел ей в глаза. — Я выбрал тебя семь лет назад. И выбираю каждый день. Мама должна это принять.
Утром Зоя Григорьевна вышла из комнаты с чемоданом. Лицо каменное, глаза красные — видно, не спала всю ночь.
— Вызвала такси.
— Мама, подожди... — Игорь шагнул к ней.
— Не надо. — Она подняла руку. — Я всё поняла. Не нужна здесь.
— Мама...
— Я сказала — не надо!
Она обняла внучку — крепко, долго. Дашка не понимала, что происходит, хлопала глазами.
— Баба Зоя уезжает?
— Уезжаю, солнышко. Домой.
Антонина стояла в стороне. Хотела что-то сказать — но слова застревали в горле.
Зоя Григорьевна взяла чемодан и пошла к двери. На пороге остановилась, обернулась.
— Тоня.
— Да?
Свекровь помолчала. Потом сказала — тихо, почти шёпотом:
— Я... погорячилась. Наверное.
И вышла, не дожидаясь ответа.
Дверь закрылась. В квартире стало тихо.
Игорь подошёл к Антонине, обнял. Она уткнулась лицом ему в рубашку.
— Всё будет хорошо, — сказал он. — Мама остынет. Приедем к ней на Новый год, поговорим нормально.
— Думаешь, простит?
— Простит. Она вспыльчивая, но отходчивая. Просто ей нужно время.
Прошёл месяц.
Первые две недели Зоя Григорьевна не звонила. Антонина ловила себя на мысли, что ждёт этого звонка — с тревогой, но и с надеждой.
На пятнадцатый день позвонила сама.
— Зоя Григорьевна, здравствуйте. Как вы?
Молчание. Потом голос — хриплый, непривычно тихий:
— Нормально. Дашенька как?
— Хорошо. Вчера стих выучила, про осень. Хотите послушать?
— Хочу.
Антонина позвала дочку. Дашка прочитала стих — сбиваясь, путая слова. В трубке слышалось сопение — свекровь то ли смеялась, то ли плакала.
— Умница моя. — Голос Зои Григорьевны дрогнул. — Передай папе — пусть позвонит, когда время будет.
— Передам.
Снова молчание. Потом:
— Тоня.
— Да?
— Я... думала тут. Много думала. — Пауза. — Наверное, я правда лишнего наговорила. Ты хорошая мать. И жена хорошая. Игорю повезло.
Антонина почувствовала, как защипало в носу.
— Спасибо, Зоя Григорьевна.
— Ладно, не буду больше мешать. Дашеньку целуй от меня.
Связь оборвалась.
Вечером Игорь пришёл с работы, и Антонина рассказала ему про звонок. Он слушал молча, потом улыбнулся.
— Видишь? Я же говорил — остынет.
— Она извинилась. По-своему, но всё-таки.
— Это для неё много значит. Мама гордая, ей тяжело признавать ошибки.
Они сидели на кухне — как раньше, до приезда свекрови. Дашка спала в комнате, за окном темнело по-осеннему рано.
— Знаешь, что я поняла? — сказала Антонина. — Молчать нельзя. Терпеть и копить обиды — ещё хуже. Если бы я сразу сказала, что меня не устраивает, может, обошлось бы без криков.
— Может. — Игорь кивнул. — Но ты сказала. Главное — сказала.
Он взял её руку.
Впереди был Новый год — они поедут к его родителям, будут сидеть за одним столом, есть оливье и смотреть телевизор. Будет непросто. Но они справятся.
Потому что теперь знают главное: семья — это не молчаливое терпение. Это умение говорить. И умение слышать.
Декабрь наступил незаметно.
За окном сыпал мелкий снег, Дашка каждое утро прилипала к стеклу — считала снежинки. Антонина готовила завтрак, слушая её восторженный лепет, и думала: как же хорошо, когда дома тихо.
После отъезда свекрови прошло полтора месяца. Жизнь вернулась в привычное русло. Игорь работал, Антонина вела дом и понемногу брала заказы — тексты для сайтов, описания товаров. Деньги небольшие, но свои. Это грело.
С Зоей Григорьевной созванивались раз в неделю. Разговоры были короткими, сухими — как дела, как погода, как внучка. Но хотя бы разговаривали. Это уже много.
— Мам, а баба Зоя приедет на Новый год? — спросила Дашка однажды утром.
— Нет, солнышко. Мы сами к ней поедем.
— А она больше не будет ругаться?
Антонина замерла с ложкой в руке.
— Ты слышала, как мы ругались?
— Угу. Баба Зоя кричала, что ты плохая. А ты не плохая. Ты хорошая.
Дочка смотрела серьёзно, по-взрослому. Антонина присела рядом, обняла её.
— Иногда взрослые ссорятся. Но потом мирятся. Так бывает.
— А вы помирились?
— Почти. Скоро совсем помиримся.
Дашка кивнула и вернулась к каше. А Антонина ещё долго сидела, глядя в окно.
Дети всё видят. Всё слышат. Всё запоминают.
В середине декабря позвонил Игорь с работы.
— Тонь, тут такое дело. Мама заболела.
— Что случилось?
— Простуда сильная. Температура высокая, кашель. Отец звонил — говорит, лежит третий день, встать не может.
— А врача вызывали?
— Вызывали. Сказали — постельный режим, питьё, лекарства. Но отец же работает, целый день её одну оставлять...
Антонина поняла, к чему он ведёт.
— Хочешь, чтобы я поехала?
— Нет-нет, я не об этом. Просто... может, хотя бы позвонишь? Она там одна лежит, думает всякое. Знаешь, как она болеть не любит.
— Позвоню.
Она положила трубку и долго смотрела на телефон. Звонить свекрови? После всего, что было? Но Игорь просил. И где-то внутри шевельнулось что-то — не жалость, нет. Что-то другое.
Набрала номер.
— Алло? — Голос Зои Григорьевны был слабым, хриплым.
— Зоя Григорьевна, здравствуйте. Это Тоня. Игорь сказал, вы заболели.
Молчание. Потом:
— Заболела. Простыла где-то. Ничего страшного, пройдёт.
— Вы лекарства пьёте? Чай с мёдом? Малина есть?
— Есть, Геннадий купил. — Пауза. — Ты чего звонишь-то?
— Узнать, как вы. Переживаем.
Снова молчание. Долгое, тяжёлое.
— Тоня... — Голос свекрови дрогнул. — Ты это... спасибо, что позвонила.
— Выздоравливайте. Дашка передаёт привет. Говорит — баба Зоя, не болей.
— Передай ей... — Зоя Григорьевна закашлялась. — Передай, что скучаю.
— Передам.
Антонина положила трубку. Руки немного дрожали.
Вечером рассказала Игорю.
— Она плакала, кажется. Под конец разговора голос задрожал.
— Мама никогда не плачет, — Игорь покачал головой. — Я за всю жизнь два раза видел — когда бабушка умерла и когда я в армию уходил.
— Значит, третий раз.
Он обнял её.
— Спасибо, что позвонила. Для неё это важно.
Через неделю Зоя Григорьевна позвонила сама.
— Тоня, я тут подумала... Может, вы пораньше приедете? Не на сам Новый год, а числа двадцать восьмого? Погостите подольше.
Антонина не сразу нашла, что ответить.
— Двадцать восьмого? Это через десять дней...
— Понимаю, понимаю. Работа у Игоря, дела. Но если получится... Дашеньку давно не видела. Соскучилась очень.
В голосе свекрови не было привычной командирской интонации. Она просила. По-настоящему просила.
— Я поговорю с Игорем. Перезвоню.
— Хорошо. Буду ждать.
Вечером семейный совет. Дашка уже спала, они сидели на кухне с чаем.
— Мама приглашает на двадцать восьмое, — сказала Антонина. — Хочет, чтобы погостили подольше.
— А ты как к этому относишься?
— Не знаю. — Она отпила чай, задумалась. — С одной стороны, боюсь. Вдруг опять начнётся?
— А с другой?
— С другой... Она изменилась. После того разговора, после болезни. Может, правда осознала что-то.
Игорь кивнул.
— Давай попробуем. Если что — уедем раньше. Я возьму отпуск с двадцать седьмого, как раз получится.
— Хорошо. Попробуем.
Двадцать восьмого декабря они загрузились в машину и поехали.
Дорога заняла четыре часа. Дашка спала на заднем сиденье, обняв плюшевого зайца. Антонина смотрела в окно на заснеженные поля и думала — что их ждёт?
Дом Зои Григорьевны стоял на краю посёлка. Старый, но крепкий — добротный сруб, резные наличники, высокий забор. Когда подъехали, калитка уже была открыта. Свекровь стояла на крыльце — в пуховом платке, в валенках.
— Приехали! Наконец-то!
Она спустилась навстречу, обняла сначала Игоря, потом Дашку — долго, крепко. Потом повернулась к Антонине.
Повисла пауза.
— Здравствуй, Тоня.
— Здравствуйте, Зоя Григорьевна.
Свекровь помедлила — и вдруг шагнула вперёд, обняла невестку. Коротко, неловко, но обняла.
— Проходите в дом. Замёрзли небось.
В доме пахло пирогами и хвоей. В углу стояла ёлка — настоящая, до потолка, украшенная старыми игрушками. Дашка ахнула и побежала разглядывать.
— Баба Зоя, какая большая! А можно потрогать?
— Можно, солнышко. Только осторожно, иголки колючие.
Геннадий Павлович — отец Игоря — вышел из кухни, вытирая руки полотенцем.
— О, добрались! Как дорога?
— Нормально, пап. Почистили вроде.
Мужчины ушли разгружать машину. Антонина осталась в прихожей, не зная, куда себя деть. Зоя Григорьевна заметила её растерянность.
— Пойдём, покажу, где вы спать будете. Комнату приготовила.
Они прошли по коридору. Свекровь открыла дверь в небольшую светлую комнату — кровать, шкаф, столик у окна. На кровати — свежее бельё, на столике — ваза с еловыми ветками.
— Вот. Располагайтесь.
— Спасибо.
Зоя Григорьевна помолчала. Потом сказала — тихо, глядя в сторону:
— Тоня, я хотела... В общем, ты прости меня. За тот раз. Наговорила лишнего.
Антонина не ожидала. Смотрела на свекровь и не верила своим ушам.
— Я потом много думала, — продолжала та. — Ночами не спала. Понимаю, что неправа была. Ты хорошая жена Игорю. И мать хорошая. Я просто... — Она запнулась. — Ревновала, наверное. Глупо, да?
— Ревновали?
— К тебе. Ты забрала моего сына. Он теперь твой больше, чем мой. И это... больно. До сих пор больно.
Антонина сделала шаг вперёд, взяла свекровь за руку.
— Зоя Григорьевна, я его не забирала. Он сам выбрал. И это не значит, что он перестал быть вашим сыном. Просто... теперь у него две семьи. Вы и мы. И нам не нужно соревноваться.
Свекровь моргнула. В глазах блеснуло что-то — влага?
— Ты умная девка, Тоня. Умнее меня.
— Не умнее. Просто смотрю со стороны. Вам изнутри труднее видеть.
Зоя Григорьевна вздохнула, выпрямилась.
— Ладно, хватит соплей. Пойдём, пироги стынут.
Ужин прошёл на удивление тепло.
Геннадий Павлович рассказывал про охоту, Игорь слушал, кивал. Дашка уплетала пирожки с капустой, роняя крошки на скатерть. Зоя Григорьевна суетилась вокруг стола — подкладывала, подливала, спрашивала.
— Тоня, тебе ещё положить? Может, с мясом попробуешь?
— Спасибо, я наелась уже.
— Ну хоть чаю. Чай у нас свой, на травах.
Антонина взяла чашку. Чай и правда был вкусный — с мятой, с чем-то ещё, пряным.
— Вкусно.
— Сама собираю. Летом, в июле. У нас за домом поляна есть, там всё растёт.
Они разговаривали. Просто разговаривали — без подколок, без скрытых смыслов, без напряжения. Антонина ловила себя на мысли, что улыбается. Искренне, не через силу.
Вечером, когда Дашку уложили спать, взрослые остались в гостиной. Геннадий Павлович достал бутылку домашней настойки.
— Ну, за встречу. За семью.
Выпили. Зоя Григорьевна закусила солёным огурцом, откинулась на спинку стула.
— Хорошо, когда все вместе. Давно так не сидели.
— На Новый год ещё посидим, — сказал Игорь. — До него три дня.
— Посидим. — Свекровь улыбнулась. — Я гуся купила. Здорового, на пять кило. Будем запекать вместе.
Она посмотрела на Антонину.
— Поможешь?
— Конечно.
Тридцать первого декабря с утра на кухне закипела работа.
Зоя Григорьевна командовала — но мягко, без привычного нажима. Показывала, как разделывать гуся, как готовить начинку, как укладывать в форму.
— Вот так, видишь? Яблоки крупно режем, с черносливом перемешиваем. Моя бабушка ещё так делала.
Антонина слушала, запоминала. Впервые за всё время общения со свекровью она чувствовала себя не под контролем — а рядом. На равных.
— Зоя Григорьевна, а откуда рецепт?
— От матери моей. Она у меня поварихой была, в столовой при заводе. Тысячи людей кормила. И дома всегда готовила — много, вкусно, с душой.
— Вы в неё пошли.
— В неё. — Свекровь улыбнулась. — Она строгая была, мать. Как и я. Муштровала нас, пятерых детей, — будь здоров. Но любила. По-своему, неласково, но любила.
Антонина вдруг поняла что-то важное. Зоя Григорьевна не умела по-другому. Её так воспитали — строго, без нежностей. И она передавала это дальше — единственный язык любви, который знала.
— Моя мама тоже строгая была, — сказала Антонина. — Но по-другому. Молчала больше. Обижалась и молчала неделями.
— Это хуже. — Свекровь покачала головой. — Лучше уж поорать и успокоиться, чем молчать.
— Может, вы и правы.
Они переглянулись — и обе рассмеялись. Странно, неловко, но искренне.
Новогодняя ночь удалась.
Стол ломился от еды — гусь, салаты, пироги, соленья. Дашка продержалась до половины двенадцатого и уснула прямо за столом, уткнувшись носом в тарелку с мандаринами. Игорь отнёс её в комнату, вернулся к бою курантов.
— За новый год! За семью! За то, чтобы всё было хорошо!
Чокнулись, выпили. Геннадий Павлович включил телевизор — там пели, танцевали, сыпалось конфетти. Обычная новогодняя программа, но почему-то казалось — праздник настоящий.
Антонина вышла на крыльцо — подышать. Морозный воздух обжёг лёгкие, снег скрипел под ногами. Над головой — чёрное небо, усыпанное звёздами.
За спиной скрипнула дверь. Зоя Григорьевна вышла следом, накинув на плечи пуховый платок.
— Не спится?
— Подышать вышла. Красиво тут у вас.
— Красиво. — Свекровь встала рядом, глядя на небо. — Я тут всю жизнь прожила. Родилась, выросла, замуж вышла. Дом этот отец ставил, своими руками. Каждое бревно сам тесал.
— Крепкий дом.
— Крепкий. Как и люди, которые в нём жили.
Они помолчали. Вдалеке хлопнул фейерверк — разноцветные искры рассыпались по небу.
— Тоня, — сказала Зоя Григорьевна. — Я хочу, чтобы ты знала. Я рада, что Игорь тебя выбрал. Правда рада. Просто... не умею это показывать. Всю жизнь не умела.
— Я понимаю.
— Нет, не понимаешь. — Свекровь повернулась к ней. — Я боялась тебя. С самого начала боялась. Потому что видела — ты сильная. Сильнее меня. И знала, что потеряю сына.
— Вы его не потеряли.
— Знаю. Теперь знаю. — Она вздохнула. — Ты его не забрала — ты его дополнила. Сделала лучше, чем он был. Это я только сейчас поняла.
Антонина почувствовала, как к глазам подступают слёзы.
— Зоя Григорьевна...
— Подожди, дай договорю. — Свекровь взяла её за руку. — Я буду стараться. Не обещаю, что сразу получится. Характер не переделаешь. Но буду стараться. Для Игоря. Для Дашеньки. И для тебя.
— Спасибо.
Они стояли на крыльце — две женщины, которые так долго не могли найти общий язык. Над ними сияли звёзды, вдалеке гремели салюты, из дома доносилась музыка.
— Пойдём в дом, — сказала Зоя Григорьевна. — Замёрзнем ещё.
— Пойдём.
Они вернулись в тепло, в свет, в праздник. Игорь поднял голову, улыбнулся жене.
— Вы где пропали?
— На звёзды смотрели, — ответила Антонина.
— И на жизнь, — добавила Зоя Григорьевна.
Домой возвращались третьего января.
Дашка ревела, не хотела уезжать от бабушки. Зоя Григорьевна совала в машину пакеты с едой — пироги, варенье, домашнюю колбасу.
— Куда столько, мама? — смеялся Игорь.
— Бери-бери. Вам там в городе нормальной еды не найти.
Антонина обняла свекровь на прощание. Та обняла в ответ — крепко, по-настоящему.
— Приезжайте летом. На ягоды, на грибы. Дашенька подрастёт — будем её учить лес понимать.
— Приедем. Обязательно.
Машина тронулась. В зеркале заднего вида Антонина видела, как свекровь стоит у калитки и машет рукой.
— Ну что, — сказал Игорь. — Вроде всё хорошо прошло?
— Хорошо. — Антонина улыбнулась. — Даже отлично.
— Я говорил — мама отходчивая.
— Дело не в этом. — Она посмотрела на мужа. — Мы обе изменились. Обе сделали шаг навстречу. Это главное.
За окном мелькали заснеженные поля, редкие деревни, столбы с проводами. Дашка спала на заднем сиденье, обняв плюшевого зайца — того самого, с которым ехала сюда.
Антонина думала о том, как странно устроена жизнь. Месяц назад она была уверена, что никогда не помирится со свекровью. Что их разделяет пропасть, которую не перепрыгнуть.
А теперь — едет домой с пирогами в багажнике и теплом в сердце.
Оказывается, пропасти можно преодолеть. Если захотеть. Если сделать первый шаг. И если поверить, что по другую сторону тоже стоит человек — со своими страхами, со своей любовью, со своей правдой.
Игорь включил радио. Заиграла какая-то новогодняя песня — весёлая, звонкая.
— С новым годом, — сказал он.
— С новым годом, — ответила Антонина.
И улыбнулась — впервые за долгое время по-настоящему счастливо.
Впереди был целый год. Новый, чистый, полный возможностей.
И она знала — всё будет хорошо.