«Человек — единственное животное, которое способно смотреть в бездну и видеть там только своё отражение. И плевать в это отражение».
— Из дневника Алены, найденного в руинах
Пролог. Три года спустя. Город-улей. Рассвет над помойкой.
Город, который они строили, называли по-разному. Кто-то — «Улей». Кто-то — «Новый Иерусалим». Кто-то — просто «Эта помойка».
Он вырос на руинах старого мегаполиса из обломков, ржавого металла, обгоревших бетонных плит и человеческого пота. Люди жили в том, что осталось от небоскребов, заделывая дыры фанерой и полиэтиленом. По улицам бродили козы и тощие собаки. В воздухе висел запах дыма, помоев и какой-то безнадеги.
Алена стояла на балконе бывшего офисного центра (теперь — Ратуша) и смотрела вниз.
Там, на площади, собиралась толпа.
— Опять, — вздохнул Лео, подходя сзади. Обнял её за плечи. — Каждое утро одно и то же. Крики, драки, дележка.
— Чего им не хватает? — устало спросила Алена. — Есть вода. Еда — пусть скудная, но есть. Крыша над головой.
— Им не хватает рабства, — ответил Лео. — Они не знают, что делать со свободой. Раньше система решала за них: что есть, что носить, что думать. Теперь надо думать самим. А они не умеют. И злятся.
Внизу вспыхнула драка. Двое мужиков лупили друг друга палками из-за мешка с прогнившей картошкой. Толпа заулюлюкала, раздвинулась, давая место побоищу. Кто-то делал ставки. Кто-то просто смотрел, тупо улыбаясь.
— Звери, — процедила Алена.
— Звери хотя бы не строят иллюзий. Они просто жрут и спят. А эти... эти строят. Иллюзии, империи, идолов. И молятся на них.
Алена отвернулась.
— Где он?
— Внизу. Играет с детьми.
Она улыбнулась впервые за утро.
— Пойду посмотрю.
Во дворе, заросшем бурьяном, среди груд мусора и ржавых остовов машин, бегали дети. Человек десять — от трех до двенадцати. Они играли в войну. В кого — непонятно, но орали они так, что закладывало уши.
В центре этой орущей кучи-малы сидел ОН.
Мальчик. На вид лет трех. Темноволосый, с огромными черными глазами, в которых иногда, в сумерках, загорались искры того, другого света. Сын Алены и Лео. И не только их.
Его звали Свет. Странное имя для ребенка, рожденного в крови у Двери. Но Алена настояла.
Свет сидел на перевернутом ящике и смотрел, как дети бегают. Сам он не играл. Просто смотрел. И улыбался.
Когда один из пацанов, запыхавшись, подбежал к нему и ткнул пальцем в плечо:
— Ты чего сидишь? Давай с нами!
Свет поднял на него глаза.
— Я смотрю, — сказал он тихо. — Вы так смешно злитесь. Как будто понарошку. А по-настоящему злиться страшно. Вырастешь — узнаешь.
Пацан опешил, отступил, потом сплюнул и убежал к своим.
— Странный он у вас, — раздался голос сбоку.
Алена обернулась. Рядом стоял мужик в рваном ватнике, с небритым лицом и мутными глазами. Один из новых. Прибился к городу неделю назад.
— Кто? — холодно спросила Алена.
— Пацан ваш. Глаза черные. Говорит не по годам. Не иначе, бесноватый.
— Ты бы шел, мужик. Пока цел.
— А что сразу грозить? Я ж по-соседски... — он отступил, но взгляд не отвел, скользнул по Алене, по Свету, по Лео на балконе. — Ничего, скоро порядок наведут. Не такие, как вы, будете указывать.
— Какие — такие?
— Которые с чертями спутались. Прозрачные, сказывают, назад идут. С новым порядком. Вот тогда и посмотрим, кто тут главный.
Он развернулся и ушел, шаркая рваными ботинками.
Алена смотрела ему вслед, и внутри закипала холодная, липкая злость.
— Мама, — Свет подошел, взял её за руку. — Не злись. Он глупый. Он боится.
— Чего он боится?
— Всего. Тебя. Меня. Темноты. Себя. Такие всегда ищут, на кого страх вылить. Найдут — и легче станет. До следующего страха.
Алена присела, обняла сына.
— Ты откуда такой умный?
— Оттуда, — он улыбнулся, ткнул пальцем в небо. — Там много всего знают. И про людей тоже. Люди не любят друг друга, мама. Совсем. Они даже не хотят понять. Им проще убить, чем понять.
— Почему?
— Потому что понять — это внутрь залезть. А внутри страшно. Там своя тьма. Они её наружу выплевывают, чтоб не захлебнуться. И друг в друга плюют. А потом удивляются, что кругом грязно.
Алена замолчала. Что тут скажешь? Ребенок прав. Три года мира — и люди уже грызутся за объедки. Высокомерие, чванство, тупость, недальновидность... Свет назвал это одним словом — страх.
Она поднялась, взяла сына за руку.
— Пойдем. Пора на Совет.
— Опять они будут ругаться? — вздохнул Свет.
— Будут.
— И драться?
— До крови.
— Скучно, — зевнул ребенок, рожденный из бездны. — Они всегда одно и то же говорят. Кто главный. Кому еду. Кто прав. А правды нет ни у кого. Только у страха.
Алена не нашлась что ответить.
Глава 1. Совет дерьма. Ратуша. Полдень.
В зале Совета воняло потом, перегаром и злобой.
За длинным столом, сколоченным из обломков дверей, сидели десять человек. Десять главных. Десять тех, кто считал, что именно они должны решать, как жить этому миру.
— Я сказал, мужикам нужно больше мяса! — орал толстый, краснорожий детина по кличке Боров. — Мы восстанавливаем город! Мы пашем! А жрем баланду из крыс и лебеды!
— А бабы с детьми? — визжала тощая, похожая на ссохшуюся воблу старуха, представлявшая «общину матерей». — Им вообще ничего не достается! Ваши мужики последние огрызки жрут, а дети пухнут с голоду!
— Пусть работают! — рявкнул Боров. — Чего сидеть?
— Они дети, идиот! — взвилась старуха. — Им три года!
— А мои мужики в три года уже за скотиной ходили! — отрезал Боров.
— У тебя нет скотины! — влез третий, тощий, с бегающими глазами, представлявший «торговцев» (то есть тех, кто умудрялся выменивать консервы на самогон). — У тебя есть только жадность и пузо!
Боров вскочил, опрокинув стул. Старуха вцепилась в край стола, готовая к драке. Торговец спрятался за спину соседа. Остальные загалдели, замахали руками, заспорили.
— ХВАТИТ! — рявкнула Алена, входя.
Голос её, усиленный годами выживания, резанул по ушам. Все замерли.
Она прошла к своему месту во главе стола. Рядом сел Лео. Свет устроился у ног матери на полу, обняв колени, и уставился на спорщиков черными глазищами.
— Садитесь, — приказала Алена. — И слушайте.
Все сели. Боров плюхнулся на стул, зло сверкая глазами. Старуха поджала губы. Торговец заерзал.
— Три года, — начала Алена. — Три года мы строим этот город. Три года мы тащим на себе всё: еду, воду, защиту. И что я вижу? Вы грызетесь, как шакалы над падалью.
— А ты кто такая, чтобы судить? — буркнул Боров. — Тоже мне, царица нашлась.
— Я та, кто вытащила ваши задницы из Голода, — отрезала Алена. — Я та, чей муж стал Сердцем, а потом едва не сдох в этом дерьме. Я та, кто родила ребенка, который... — она запнулась, — ...который видит больше, чем все вы вместе взятые.
— А, это тот выродок с черными глазами? — хмыкнул Боров. — Молва идет, что он нечистый. Что от него все беды.
Свет поднял глаза. Посмотрел на Борова.
И Боров вдруг побелел.
— Ты... — выдавил он, хватаясь за горло. — Ты что делаешь, пацан?
— Ничего, — тихо ответил Свет. — Я просто смотрю на тебя. И вижу, чего ты боишься. Ты боишься, что все узнают, как ты убил того старика в подворотне за банку тушенки. Как ты закопал его в огороде и молился, чтобы никто не нашел. Я вижу. Все вижу.
Боров вскочил, опрокинул стул, схватился за нож.
— Заткнись, выродок!
— Сядь, — приказала Алена.
— Не сяду! Ваш пацан — дьявол! Его убить надо! И вас заодно! Вы тут командуете, а кто вы такие? Такие же, как мы! Из грязи вылезли! — орал Боров, размахивая ножом. — Да я...
Договорить он не успел.
Дверь распахнулась. В зал вбежал запыхавшийся парнишка, один из дозорных.
— Там! — выдохнул он, хватаясь за косяк. — Там... они идут!
— Кто? — вскочил Лео.
— Люди! Много! С оружием! Со знаменами! Они... они говорят, что новый порядок! Что Прозрачные вернулись! Что они будут наводить... как его... справедливость!
В зале повисла тишина.
А потом все заговорили разом.
— Я же говорил! — завопил торговец. — Надо было договариваться с ними! Надо было...
— Заткнись! — рявкнул Боров, забыв про Света. — Сколько их?
— Тысячи! — выдохнул парнишка. — Они с юга идут. От старой границы.
— У нас нет тысячи, — прошептала старуха. — У нас и сотни бойцов не наберется. Мужики все перепились, перегрызлись...
— А вы чего ждали? — Алена обвела взглядом Совет. — Вы ждали, что враг постучится, а вы встретите его дружным коллективом? Вы ждали, что можно грызться за объедки и при этом выжить?
— Не учи! — взвился Боров. — Сама хороша! Командирша!
— Я не командир. Я просто баба, которая пытается спасти то, что осталось. А вы... вы — стадо. Высокомерное, тупое, чванливое стадо, которое думает только о своем пузе. И сейчас это стадо сожрут. Потому что вы не умеете договариваться. Потому что вы боитесь друг друга больше, чем любого врага.
Она повернулась к Лео.
— Собирай всех, кто может держать оружие. Я поговорю с этими... с посланцами.
— Алена, — Лео взял её за руку. — Это может быть ловушка.
— Может. Но если они пришли с миром, мы должны хотя бы попытаться. Если с войной — умрем, но попробуем.
Свет поднялся с пола, подошел к матери, взял её за руку.
— Я с тобой, мама.
— Нет.
— Да. Они меня не тронут. Я им нужен. Я — ключ. Помнишь? Я всегда ключ.
Алена посмотрела в его черные глаза и увидела там то, что видела только она: бездну, любовь и бесконечную усталость существа, которое старше этого мира.
— Хорошо, — кивнула она. — Идем.
Они вышли за ворота вдвоем.
Мать и сын.
Навстречу тысячам.
Солнце садилось за их спинами, отбрасывая длинные тени. Впереди, на горизонте, поднималась пыль — шло войско. Тысячи ног, сотни повозок, знамена с чужой, незнакомой символикой.
— Кто они, Свет?
— Люди, — ответил мальчик. — Такие же, как мы. Только их страх собрали в кучу и дали имя. Прозрачные. Или кто там за ними стоит. Они хотят порядка. Любой ценой.
— А мы?
— А мы хотим свободы. Тоже любой ценой. Поэтому мы будем драться. Даже если умрем.
— Ты не боишься?
Свет поднял на неё глаза.
— Я ничего не боюсь, мама. Я видел то, от чего люди сходят с ума. Я родился там. А вот они...
Он кивнул на приближающуюся армию.
— Они боятся. Каждый по отдельности. Им страшно, что завтра не наступит. Что их убьют. Что они умрут в грязи и одиночестве. Они идут сюда, потому что надеются, что кто-то другой решит за них. Снимет этот страх. Даст иллюзию защиты.
— А мы дадим?
— Нет, — Свет улыбнулся. — Мы дадим правду. А правда страшнее любого страха.
Армия приблизилась.
Первые ряды остановились в ста метрах. Вперед вышел всадник на тощей, изможденной лошади. Над ним реяло знамя — черный круг на белом фоне. Символ пустоты. Символ системы, которая хочет вернуться.
— Вы — те, кто отказался от порядка? — крикнул всадник. — Те, кто живет в хаосе и грязи?
— Мы — те, кто выжил, — ответила Алена. — А вы — те, кто хочет снова надеть цепи?
— Цепи дают безопасность, — отозвался всадник. — Порядок дает сытость. Единство дает силу. А у вас — разброд, голод и вши. Мы пришли, чтобы объединить всех. Под одним знаменем. Под одной властью.
— Чьей?
— Нашей. Тех, кто знает, как надо.
— Прозрачных?
Всадник усмехнулся.
— Сказки для детей. Никаких Прозрачных нет. Есть только воля народа к порядку. И мы — голос этого народа.
Свет шагнул вперед.
Всадник вздрогнул, глядя на мальчика.
— Ты... кто?
— Я тот, кто видит, — ответил Свет. — И я вижу тебя, дядя. Ты не веришь в то, что говоришь. Тебе приказали. Тебе страшно. Ты думаешь о жене и детях, которые остались в вашем лагере. И ты боишься, что если не выполнишь приказ, их убьют. Прямо сейчас. Пока ты тут разговариваешь.
Всадник побелел.
— Откуда... откуда ты знаешь?
— Я же сказал: я вижу. И я вижу того, кто стоит за тобой. Вон там, в повозке, под черным пологом.
Он указал пальцем.
Все обернулись.
Полог на повозке дрогнул. Медленно, очень медленно, он откинулся. И оттуда вышла ОНА.
Женщина. Красивая. Молодая. С идеальным, неподвижным лицом, как у куклы. Глаза — пустые, как у спящей. Но в глубине этой пустоты шевелилось что-то живое. И страшное.
— Здравствуй, племянник, — сказала она. — Давно не виделись.
Алена похолодела.
— Ты...
— Да, — женщина улыбнулась. Её рот открывался слишком широко, слишком механически. — Я та, кого ты убила. Я твой Гром. Я твой Дед. Я все, кого ты предала. Я — ваш страх. Я — то, что вы породили своим высокомерием и тупостью. И я пришла домой.
Свет посмотрел на неё. Без страха. Без злости. Просто смотрел.
— Ты не человек, — сказал он. — Ты оболочка. Внутри — пустота. Голод научился говорить.
— Голод, система, Прозрачные — называй как хочешь, — отозвалась женщина. — Суть одна: вы без нас сдохнете. Потому что люди не умеют жить без хозяина. Посмотри на свой Совет. Посмотри, как они грызутся. Посмотри, как они ненавидят друг друга. Высокомерные, тупые, слепые. Они не достойны свободы. Они достойны только цепи. И мы дадим им цепь. Красивую. Теплую. Уютную. Они будут счастливы. А вы... вы будете кричать в темноте. Вечно.
— Мама, — Свет повернулся к Алене. — Я пойду с ней.
— Что? — Алена схватила его за руку. — Нет!
— Да. Это единственный способ. Она права: люди не готовы. Они слишком злые, слишком глупые, слишком напуганные. Им нужен кто-то, кто поведет. Но не такой, как она. Такой, как я. Кто родился здесь. Кто знает и тьму, и свет. Я пойду к ним. И буду ждать.
— Ждать чего?
— Когда они поймут. Когда страх перестанет быть главным. Когда устанут ненавидеть. Тогда я вернусь. И построим новый мир. Настоящий.
— А если не поймут?
— Значит, мы проиграли. Но попробовать стоит.
Он высвободил руку. Подошел к женщине-пустоте.
— Веди, — сказал он. — Я твой пленник. Но помни: я не один. Я в каждом, кто захочет проснуться. И однажды нас станет больше, чем вас.
Женщина посмотрела на него с чем-то похожим на уважение.
— Ты смелый мальчик. Жаль, что ты умрешь.
— Все умирают. Вопрос — как.
Она взяла его за руку.
Свет обернулся, взглянул на мать.
— Не плачь, мама. Я вернусь. Обещаю. А ты... ты держись. И помни: люди не злые. Они просто слабые. И напуганные. Помоги им не бояться.
Алена стояла, не в силах вымолвить ни слова.
Свет уходил. Маленький, черноглазый, рожденный в крови у Двери. Её сын. Её ключ. Её надежда.
Армия развернулась и ушла в степь, унося с собой мальчика и черные знамена.
Алена стояла одна перед воротами города.
Сзади подошел Лео, обнял.
— Ты как?
— Я... я не знаю. Я отдала его. Опять. Сначала тебя, теперь его.
— Ты не отдала. Ты отпустила. Это другое.
— Разве?
Она смотрела вдаль, туда, где пыль уже оседала, скрывая уходящее войско.
— Что теперь? — спросил Лео.
— Теперь будем жить. И ждать. И учить этих... — она кивнула на город, где уже снова закипали ссоры и драки, — ...не бояться. Хотя бы друг друга.
Лео вздохнул.
— Это сложнее, чем победить Голод.
— Знаю. Но выбора нет. Мы же люди. Дураки, трусы, высокомерные свиньи. Но люди. Других у нас нет.
Они стояли вдвоем на закате, глядя на город, полный злости, страха и глупости. И на горизонте, где ушла армия, уже загорались первые звезды.
Холодные. Равнодушные. Вечные.
Как люди.