Если бы год назад мне, Марте Вебер, сказали, что я буду сидеть на кухне с видом на заснеженный московский двор, пить крепкий чай с чабрецом и чувствовать себя абсолютно счастливой без моего расписания в Excel, я бы подумала, что мир сошел с ума.
Моя жизнь в Бремене была похожа на идеально отглаженную серую простыню. Мне тридцать четыре, моему мужу Томасу — тридцать восемь. Мы оба работали в логистике. Мы были эффективны. Мы были разумны. Мы были... никакими.
— Марта, зачем ты смотришь на эти туфли? — морщился Томас, когда мы проходили мимо витрин. — У них неустойчивая колодка. В них нельзя пройти пять километров пешком. Это нерационально.
И я соглашалась. Действительно, глупо. Я носила бесформенные джинсы, куртки цвета городской пыли и стриглась так, чтобы укладка занимала ровно три минуты: помыл, встряхнул, пошел. Красота считалась у нас чем-то постыдным, уделом легкомысленных девиц, которым нечем занять мозг.
Когда Томасу предложили контракт в России, я собрала чемодан за два часа. Пять свитеров, три пары теплых штанов, непродуваемый пуховик, похожий на спальный мешок, и средства первой помощи. Я ехала не в путешествие. Я ехала функционировать в новых климатических условиях.
Январь в Москве встретил нас так, будто хотел проверить на прочность. Ветер швырял в лицо ледяную крошку, под ногами чавкала коричневая жижа. Я натянула капюшон до носа и приготовилась пережить эту зиму.
Но изменила меня не погода.
В первое же утро я спустилась в метро. Я была готова увидеть мрачных, закутанных в шкуры людей. Но меня окружили... королевы.
В восемь утра. В час пик. В тесноте.
Рядом со мной стояла женщина лет пятидесяти. На ней было светлое пальто (светлое! в эту грязь!), изящная шляпка и сапоги на каблуке. Она держалась за поручень рукой в кожаной перчатке и читала книгу.
Чуть дальше девушка в шубке ловко перепрыгивала через лужу реагентов на шпильках. На шпильках! По льду!
Я вернулась домой в состоянии полнейшего изумления.
— «Русские женщины — это сумасшествие!» — кричала я Томасу, срывая с себя мокрый пуховик. — Они странные! Ты видел? Они ходят по льду на ходулях! Они красятся, чтобы сходить за хлебом! Это же... это же полное отсутствие инстинкта самосохранения! И логики!
Томас, не отрываясь от ноутбука, кивнул:
— Это витрина, Марта. У них нет культуры комфорта. Они пытаются продать себя подороже. Не бери в голову. Мы здесь временно.
Я успокоилась. Я чувствовала свое превосходство. Я — умная европейка, которая ценит себя и свое время. А они — просто закомплексованные куклы.
Моя уверенность дала трещину через месяц. И виной тому стала не молодая красавица, а моя соседка по лестничной клетке, Надежда Павловна.
Ей было за семьдесят. Всю жизнь лечила детей. Мы столкнулись у почтовых ящиков. Я была в своих растянутых спортивных штанах и куртке (вышла забрать квитанции), а она... Она была в бархатном берете, с ниткой жемчуга поверх старенького, но безупречно чистого пальто, и с подкрашенными губами.
— Доброе утро, Марта, — улыбнулась она. — Выглядите... утомленной. Вам нехорошо?
Мне стало неловко. Я чувствовала себя прекрасно. Я просто не считала нужным выглядеть иначе.
— Нет, просто... — я замялась. — Надежда Павловна, можно вопрос? Вы куда-то идете? В театр?
Она рассмеялась. Смех у нее был молодой, звонкий.
— Нет, милая. Я иду в учреждение, нужно получить необходимые медикаменты.
— В таком виде? — вырвалось у меня. — Зачем? Там же очереди, микробы, сердитые люди.
Она посмотрела на меня внимательно, и ее взгляд перестал быть веселым. Он стал глубоким, как колодец.
— Знаешь, деточка... Моя мама в сорок втором году, в эвакуации, когда нам есть было нечего, меняла хлеб на кусок мыла и красный карандаш. Я была маленькая, плакала, просила еды. А она говорила: «Надя, хлеб съешь и забудешь. А если я перестану умываться и следить за собой, я перестану быть человеком. Я стану просто организмом, который хочет есть».
Она поправила выбившуюся прядь седых волос.
— Жизнь у нас, Марта, бывает непростая. Серая. Иногда пугающая. И вот это, — она коснулась своей шляпки, — это не для красоты. Это моя защита. Пока я крашу губы, я держу спину. Пока я держу спину, меня нельзя согнуть. Я показываю этому дню, что я готова его встретить. Понимаешь?
Я стояла в коридоре, сжимая в руке мятые квитанции, и чувствовала, как к горлу подступает ком. Защита. Я всегда думала, что моя защита — это мой интеллект и банковский счет. А оказалось, я просто спряталась в серый футляр, чтобы жизнь меня не заметила.
Перемены начались незаметно для Томаса.
Сначала я купила тушь. Самую обычную. Утром, закрывшись в ванной, я неумело накрасила ресницы. Руки дрожали. Я чувствовала себя глупо, как школьница, которая стащила мамину косметичку. Но когда я посмотрела в зеркало, оттуда на меня глянула не уставшая функция, а женщина с испуганными, но живыми глазами.
Потом я пошла в ателье. Не в дорогой бутик, а в полуподвал, где пахло паром и мелом.
— Уберите этот мешок, — попросила я портниху, показывая на свою куртку. — Можно ее... ушить? Сделать талию?
Женщина с сантиметром на шее хмыкнула:
— Талию найти можно, было бы желание.
Я стала наблюдать. В метро, в магазинах, на улицах. Я видела не «кукол», как говорил Томас. Я видела воинов.
Вот женщина тащит тяжелые сумки, но на шее у нее яркий платок. Зачем? Чтобы радовать себя. Чтобы не выть от усталости.
Вот девушка, сильно хромая, медленно поднимается по пандусу, а у нее идеальный маникюр. Это ее знамя. Ее победа.
Я училась у них. Я училась быть женщиной не для мужчины, а для себя.
Томас заметил не сразу. Но когда заметил — ему это не понравилось.
— Ты долго возишься, — буркнул он однажды утром. — Мы опаздываем на десять минут. Зачем ты крутишь волосы? На улице влажность, все распадется. Эффективность твоих действий — ноль.
— Эффективность — это настроение, Томас, — ответила я, глядя на него через отражение. — Я чувствую себя красивой.
— Ты чувствуешь себя глупой, — отрезал он. — Ты становишься похожей на местных. Это заразно.
Пропасть между нами росла. Я приносила домой цветы («Зачем тратить деньги на мусор?»). Я купила платье цвета спелой вишни («Куда ты в нем пойдешь? В супермаркет?»). Я начала улыбаться людям на улице.
Апрель стал точкой невозврата.
У меня был день рождения. Я ждала Томаса с работы. Накрыла стол (скатерть, свечи — все, что раньше мы считали мещанством). Я надела то самое вишневое платье.
Он вошел, скинул ботинки и замер.
Его взгляд был тяжелым, оценивающим. Как будто он смотрел на сломанный принтер, который начал печатать иероглифы вместо отчетов.
— Ты выглядишь... странно, — сказал он вместо поздравления. — Вызывающе.
— Я выгляжу празднично, Томас.
— Нет, Марта. Ты выглядишь как женщина, которая ищет приключений. Мне нужна была жена-партнер. Соратник. А ты превращаешься в декорацию. Ты стала бесполезной. Ты тратишь ресурсы на пыль.
В тот момент я поняла: он не любит меня. Он любит мое удобство. Я была его любимой старой толстовкой, в которой тепло и не жалко испачкаться. А теперь толстовка превратилась в шелковую блузку, и он не знал, как с ней обращаться.
— Нам нужно расстаться, — сказал он через неделю, спокойно пакуя чемодан. — Я возвращаюсь в Бремен. Там люди нормальные. Там ценят суть, а не обертку. А ты... ты оставайся со своей «защитой».
Он уехал. Я осталась в пустой квартире, где эхом отдавались его слова о моей «бесполезности».
Было тяжело? Да. Было страшно? Очень. Но когда я подошла к зеркалу, чтобы вытереть слезы, я увидела, что тушь не потекла. Я выбрала водостойкую.
— Ну что, Марта, — сказала я своему отражению. — Держи спину.
Через месяц у меня сломались часы. Старые, отцовские, механические. Я нашла мастерскую в старом дворике на Китай-городе.
Дверь звякнула колокольчиком. Внутри пахло деревом и машинным маслом. За столом, заваленным шестеренками и пружинками, сидел мужчина лет сорока пяти. Сергей.
Он поднял голову, сдвинул на лоб смешные очки-лупы.
— Ого, — сказал он, беря мои часы. — «Ланге и сыновья». Редкий гость. Немецкая классика.
— Да, — кивнула я. — Как и я. Старая немецкая классика, которая начала сбоить.
Он посмотрел на меня. Внимательно, цепко, но без той холодной оценки, к которой я привыкла с Томасом.
— А по-моему, вы не сбоите, — мягко сказал он. — Вы просто перенастраиваетесь. У механизма тоже есть душа. Если пружину перетянуть, она лопнет. А если дать ей свободы — будет работать вечно.
Мы проговорили два часа. О часах, о времени, о том, как важно сохранять старые вещи. Я смотрела на его руки — большие, с царапинами, но удивительно ловкие. Он не говорил о рациональности. Он говорил о красоте сложного механизма.
Когда я уходила, он вдруг сказал:
— У вас шарф очень красивый. Вам идет этот цвет. Как рябина на снегу.
Я покраснела. Впервые за годы мне сделали комплимент не за мой отчет, а за мой выбор.
Прошло полгода.
Я все еще живу в Москве. Я учу русский язык, и он дается мне легче, чем я думала.
Вчера мы с Сергеем гуляли по бульвару. Был первый снег, скользко. Я была в сапогах на небольшом каблуке.
— Осторожно, — Сергей подхватил меня под локоть, когда нога поехала. — Держись за меня.
— Я непрактичная, да? — засмеялась я. — Немка на льду в таких сапогах.
Он остановился, посмотрел мне в глаза и серьезно ответил:
— Ты — живая. А практичными пусть будут табуретки.
Я прижалась к его плечу. Мимо спешили женщины. На каблуках, в шляпках, с красными от мороза щеками. Мои учителя. Мои сестры по духу.
Спасибо вам, Надежда Павловна. Спасибо вам, незнакомки из метро. Вы научили меня главному. Красота — это не про то, чтобы нравиться другим. Это про то, чтобы не сдаваться. Это знамя, которое ты поднимаешь каждое утро над серым полем битвы. И пока у меня есть моя помада и моя улыбка — я не побеждена.
Если понравилось, ставьте лайк, пишите коммент и поделитесь с ближними!