Обычный вторник. Я чистила картошку на кухне и смотрела в окно на серый октябрьский двор. За спиной бубнил телевизор, в духовке томилась курица, пахло укропом и луком. Ровно в семь щёлкнул замок входной двери.
Катя, я привёл маму, – раздался из прихожей голос мужа. Ужин готов?
Я вытерла руки о полотенце и вышла в коридор. Дима стягивал ботинки, а свекровь уже вешала своё старое драповое пальто на наш крючок, хотя знала, что это вешалка для гостей, а не для неё. Но Раиса Павловна всегда вешала туда, куда хотела.
Здравствуй, Катя, – свекровь чмокнула воздух возле моей щеки, даже не коснувшись кожи. Чем пахнет? Опять курица? Дима, я же говорила, курица сухая, надо было рыбу брать.
Я промолчала. За двадцать лет замужества я научилась молчать в таких ситуациях. Просто кивнула и пошла накрывать на стол.
За ужином свекровь говорила без остановки. Про погоду, про свою подругу Зинаиду, у которой дочь родила двойню, про нового участкового, который такой невежа. Дима поддакивал, уткнувшись в тарелку, а я накладывала салат и краем глаза заметила, что свекровь сегодня какая-то другая. Слишком нервная. Пальцы теребили салфетку, взгляд то и дело утыкался в меня, а потом быстро отскакивал.
Я хлебнула чаю и потянулась за сахаром. Моя рука случайно задела солонку, стоявшую на углу стола. Я машинально поставила её ровно.
Не трогай, – вдруг резко сказала свекровь.
Я замерла.
Что?
Солонку не трогай. Куда поставила, там и должно стоять, – Раиса Павловна протянула руку и демонстративно сдвинула солонку обратно, туда, где та стояла раньше. На два сантиметра левее.
Я посмотрела на Диму. Он жевал картошку и делал вид, что ничего не замечает.
Хорошо, – спокойно сказала я. – Пусть стоит.
Мы доедали молча. Я чувствовала, что напряжение густеет, как кисель. Свекровь то подносила вилку ко рту, то откладывала. Дима так и не поднял глаз. И тут Раиса Павловна отодвинула тарелку, полезла в свою потрёпанную кожаную сумку и выложила на стол три вещи. Паспорт старого образца, синюю папку с резинкой и листок бумаги, сложенный вчетверо.
Катя, – голос у неё стал металлическим. – У меня к тебе серьёзный разговор.
Я отставила чашку.
Слушаю.
Свекровь расправила листок. Это была копия кредитного договора. Я успела заметить сумму. Пятьсот тысяч. И фамилию заёмщика. Раиса Павловна ткнула пальцем в бумагу.
Это мой кредит. Ты должна его закрыть.
Я моргнула. Показалось? Нет, не показалось.
Простите, что?
Ты всё правильно слышала. – Она говорила спокойно, чеканя каждое слово. – Деньги мне нужны срочно. Сама я платить не могу. Ты теперь будешь платить.
Дима поперхнулся чаем, закашлялся, схватил салфетку.
Мам, может, не сейчас? – просипел он.
Молчи, тряпка! – рявкнула свекровь, даже не повернув головы. Она смотрела только на меня. – Я так решила. Ты в нашу семью вошла, значит, проблемы у нас общие. Дима мой сын, ты моя невестка. У меня сейчас чёрная полоса, банки не дают, возраст, кредитная история подмоченная. А ты работаешь, у тебя зарплата белая. Оформим на тебя рефинансирование, будешь платить потихоньку.
Я перевела взгляд на мужа. Дима сидел красный, как рак, и смотрел в свою тарелку так, будто там было написано руководство к спасению.
Дим, – тихо позвала я. – Ты что-нибудь скажешь?
Он поднял глаза, открыл рот, но свекровь его опередила.
А что он скажет? Он сын. Он обязан меня слушаться. И ты, Катя, тоже обязана. Мы семья.
У меня внутри всё похолодело. Я взяла в руки кредитный договор. Пятьсот тысяч. Проценты там были такие, что волосы дыбом. Если считать с переплатой, выходило почти семьсот. Семьсот тысяч, которые я должна буду отдать за то, что двадцать лет назад вышла замуж за их сына.
Раиса Павловна, – я старалась говорить ровно, чтобы голос не дрожал. – Это ваш кредит. Вы его брали. Я здесь ни при чём. Я не подписывала никаких бумаг.
Ни при чём? – свекровь прищурилась. – А кто на мои деньги первоначальный взнос за квартиру вносил? Забыла? Пять лет назад я тебе двести тысяч дала. Думаешь, просто так?
Я сглотнула. Это была правда. Пять лет назад, когда мы покупали эту самую двушку, свекровь действительно дала двести тысяч. Она тогда сама принесла конверт и сказала: «Берите, это вам на новую жизнь. Потом сочтёмся».
Я помню, – сказала я. – И я благодарна. Но это был подарок. Вы сами сказали, что это на новую жизнь.
Подарок? – свекровь усмехнулась. – Дура ты, Катя. Подарки просто так не бывают. Я тогда вложилась, а теперь мне отдача нужна. Не хочешь считать это долгом – считай помощью. Я помогла тебе с квартирой, ты помоги мне с кредитом. Всё честно.
Дима вдруг заёрзал на стуле.
Мам, ну может, правда не надо так сразу? Давай обсудим…
Закрой рот, кому сказала! – рявкнула свекровь так, что он вжал голову в плечи. – Ты мужик или тряпка? Жена на шею села, а ты молчишь? Я тебя растила, я в тебя всю жизнь вкладывала, а ты за меня слово сказать не можешь?
Я смотрела на эту картину и чувствовала, как внутри закипает злость. Не на свекровь даже. На Диму. На его молчание, на его трусливо опущенные глаза.
Раиса Павловна, – я встала из-за стола. Кредитный договор я положила обратно. – Вы меня извините, но этот вопрос не ко мне. Вы брали кредит – вы и решайте. Продайте дачу, найдите подработку, возьмите ещё один кредит в другом банке. Я тут ни при чём.
Свекровь тоже встала. Мы стояли друг напротив друга, разделённые только столом с недоеденной курицей.
Ты пожалеешь, – тихо сказала она. – Я из-за тебя ссориться с сыном не буду. Я его воспитала, он меня не бросит. А вот ты… Подумай, Катя. Подумай хорошенько, с кем ты ссоришься.
Она схватила паспорт, бумаги, засунула всё в сумку и пошла в коридор. Дима вскочил, заметался.
Мам, подожди, я провожу…
Не надо, – бросила она, накидывая пальто. – Сиди уж. Со своей женой разбирайся.
Дверь хлопнула так, что дрогнула люстра.
Мы остались вдвоём. Тишина была гулкой, как в пустом ведре. Дима стоял посреди прихожей и смотрел на меня затравленным взглядом.
Кать… – начал он.
Я подняла руку, останавливая его.
Не надо. Не сейчас. Мне нужно подумать.
Я ушла в спальню и закрыла дверь. Заперлась на щеколду, чего не делала никогда. Села на кровать и уставилась в стену. Перед глазами всё ещё стояла эта солонка, которую свекровь демонстративно переставила. Маленькая, керамическая, с отбитым краешком. Символ того, что в этом доме всё будет так, как хочет она.
Я обхватила себя руками. Пятьсот тысяч. Семьсот с процентами. И муж, который даже не попытался меня защитить. Только сидел и молчал.
За стеной было тихо. Дима не стучал, не звал. Стоял и, наверное, курил на балконе, как всегда, когда случалось что-то серьёзное.
Я легла на подушку и закрыла глаза. Завтра будет новый день. И что-то мне подсказывало, что свекровь просто так не отстанет. Она сказала, что я пожалею. Зная Раису Павловну, она уже придумывала следующий ход.
Я проснулась от того, что за окном уже вовсю светило солнце. Телефон показывал половину девятого. Я проспала. Вчера я так и не смогла заснуть до трёх ночи, ворочалась, слушала, как за стеной Дима ходит по комнате, как скрипит диван, на котором он улёгся. Он не стучал, не просился войти. И правильно делал. Потому что я бы не открыла.
Я умылась, оделась и вышла на кухню. Дима сидел за столом, перед ним стояла пустая чашка из-под кофе. Он выглядел помятым, небритым, под глазами мешки. Увидев меня, дёрнулся, вскочил.
Кать, привет. Кофе будешь? Я сварил.
Я молча прошла к плите, налила себе чайник, включила газ. Спиной чувствовала его взгляд.
Кать, давай поговорим, – голос у него был виноватый, просящий. – Ну, пожалуйста.
Я обернулась.
О чём говорить, Дим? Твоя мать вчера пришла и потребовала, чтобы я платила её кредит. А ты сидел и молчал. Ты даже слова не сказал в мою защиту.
Он опустил глаза.
Я не молчал. Я пытался…
Ты пытался? – я повысила голос. – Ты сказал две фразы, и обе закончились тем, что она тебя заткнула. Ты взрослый мужик, Дмитрий. Тебе сорок два года. А ты при матери тряпкой становишься.
Он побледнел.
Не надо так. Ты не понимаешь. Мама всегда была жёсткой. Я с детства привык, что спорить с ней бесполезно.
А со мной, значит, можно спорить? Со мной можно не считаться?
Кать, ну что ты выдумываешь? Я с тобой считаюсь. Я просто… – он запустил пальцы в волосы. – Я просто не знаю, как нам теперь быть.
Чайник закипел, я выключила газ, налила себе кружку. Руки дрожали. Я села напротив него.
Рассказывай. Почему она вообще пришла с этим? Почему ты сам не можешь взять кредит на мать? У тебя работа есть, зарплата нормальная.
Дима тяжело вздохнул, отвёл взгляд в сторону.
У меня кредитная история испорчена.
Что? – я даже кружку поставила. – Какая история? Когда ты успел?
Давно ещё. Лет пять назад. Помнишь, мой друг Серёга просил поручителем стать? Я тогда согласился. Думал, на пару месяцев, а он… Он кинул банк, скрылся где-то. Я поручителем был, и долг на меня повесили. Пришлось платить. Но пока платил, просрочки были, пени, в общем, история теперь никакая. Мне даже кредитку не дают.
Я смотрела на него и не верила своим ушам.
Ты мне не говорил. Пять лет мы живём, а ты молчал?
А зачем тебе знать? – он дёрнул плечом. – Это мои проблемы. Я их сам решал.
Сам решал? Дим, мы семья. У нас общий бюджет, общие планы. А ты скрывал такое? Да если бы я знала, что у тебя долги по чужим кредитам, я бы… – я осеклась. – Ладно. Проехали. Но мать тут при чём? Почему она именно ко мне пришла?
Дима снова вздохнул.
Ей нужны деньги срочно. У неё там какие-то свои долги, плюс здоровье, ей операцию предлагали, но она отказалась, говорит, денег нет. А в банках ей тоже не дают. Возраст, пенсия маленькая, кредитная история у неё тоже… не очень. Вот она и решила, что ты – единственный выход. Ты работаешь официально, у тебя зарплата белая, кредитов нет. Ты идеальный заёмщик.
Я горько усмехнулась.
Идеальный заёмщик. Значит, я должна впрячься и тащить. А что взамен? Спасибо?
Кать, ну не злись. Мама же не просто так. Она нам помогала. Помнишь, пять лет назад она дала двести тысяч на первоначальный взнос?
Я помнила. Очень хорошо помнила. Тогда мы с Димой копили на квартиру, но никак не могли накопить нужную сумму. Цены росли, мы откладывали, но инфляция съедала всё. И тут свекровь сама принесла конверт. «Берите, – сказала. – Живите. Мне для вас ничего не жалко». Я тогда растрогалась, чуть не расплакалась. Думала, вот она какая, свекровь, оказывается, добрая.
Но сейчас, сидя на кухне и слушая Диму, я начинала понимать, что та доброта была не просто так. Это был крючок. Инвестиция, которую теперь хотят отбить с процентами.
Дим, – сказала я медленно. – Ты понимаешь, что это шантаж? Она дала деньги пять лет назад, а теперь требует, чтобы я за неё кредит выплатила. Это не помощь, это ловушка.
Он замотал головой.
Нет, Кать, ты не права. Она не шантажирует. Она просто в безвыходном положении. Мы должны ей помочь. Ну, как семья.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает новая волна злости. Он не понимал. Или не хотел понимать.
Слушай, – я подалась вперёд. – А почему она вообще столько набрала? Пятьсот тысяч. Это же не на операцию, это просто кредит потребительский. На что она его брала?
Дима пожал плечами.
Не знаю. Говорит, на ремонт дачи. Но дача вроде не ремонтировалась.
Вот именно, – я кивнула. – Она просто взяла деньги и потратила неизвестно на что. А теперь, когда пришло время платить, она хочет, чтобы я расхлёбывала. А если я не соглашусь? Что тогда?
Дима посмотрел на меня с тоской.
Кать, ну не будь такой жестокой. Она же старенькая. Ей тяжело.
Ей тяжело, а мне легко? – я встала, заходила по кухне. – Ты представляешь, что такое кредит на пятьсот тысяч? С процентами почти семьсот. Я буду платить года три, если не четыре. Отказывать себе во всём. А она будет сидеть на даче и радоваться жизни. И при этом ещё командовать, куда мне солонку ставить.
Дима молчал. Я остановилась напротив него.
Скажи честно. Ты сам хочешь, чтобы я согласилась?
Он поднял на меня глаза. В них было столько боли и нерешительности, что у меня сердце сжалось.
Я не знаю, Кать. Я не хочу, чтобы ты страдала. Но и маму бросить не могу.
Ты не можешь бросить маму, но меня бросить можешь? – тихо спросила я.
Он вскочил.
Нет! Я не бросаю. Я просто ищу выход.
Выход один, Дим. Пусть мама продаёт дачу. У неё домик в СНП, небольшой, но за пятьсот тысяч его продать можно. Или хотя бы в залог оформить. Пусть сама решает свои проблемы.
Дима покачал головой.
Ты что, это же мамино всё. Она туда всю душу вложила. Как она продаст?
Значит, дача дороже, чем моя жизнь? – я уже не скрывала горечи. – Чем мои нервы, моё здоровье? Дим, я двадцать лет с тобой. Я терпела её вечные придирки, её советы, её вторжение в нашу жизнь. Но это уже перебор.
Он подошёл, попытался обнять меня за плечи. Я отстранилась.
Не надо. Я ещё не решила, как мне быть. Но одно знаю точно: просто так я на это не соглашусь. И если ты будешь давить на меня вместе с матерью, я… я не знаю, что будет.
В глазах у него мелькнул страх.
Кать, ты что? Ты же не уйдёшь? У нас семья, дети взрослые уже…
Дети взрослые, – горько повторила я. – Вот именно. Дочка замужем, сын учится в другом городе. Нас только двое. И я вдруг поняла, что, кроме нас, у меня никого нет. А тебя, похоже, тоже нет. Есть только ты и твоя мама.
Дима открыл рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент в прихожей зазвонил домофон. Мы оба замерли. Потом я пошла открывать.
На пороге стояла соседка сверху, тётя Нина, и держала в руках какой-то конверт.
Катенька, тут вам записку в почтовый ящик бросили. Я мимо шла, думаю, занесу, а то вдруг важное.
Я взяла конверт, поблагодарила, закрыла дверь. Конверт был простой, белый, без марки. На нём от руки написано: «Катерине».
Я разорвала его. Внутри лежал листок, сложенный вчетверо. Почерк был корявый, старческий, но я сразу узнала – свекровь писала.
«Катя. Я понимаю, вчера погорячилась. Давай поговорим спокойно. Приходи сегодня вечером ко мне, одна. Без Димы. В семь часов. Нам есть о чём поговорить. Раиса».
Я перечитала два раза. Потом протянула записку Диме. Он прочитал, и лицо у него вытянулось.
Одна? Зачем? – он посмотрел на меня. – Ты пойдёшь?
Я молчала. В голове крутилось: это ловушка или реальное желание поговорить? Свекровь никогда не извинялась. Никогда не признавала свою неправоту. А тут вдруг «погорячилась». Слишком гладко, слишком не похоже на неё.
Не знаю, Дим. Пока не знаю.
Он взял меня за руку.
Кать, может, не надо? Я с тобой схожу.
Нет, – я покачала головой. – Она просила одну. Значит, одна и пойду. Но если что, я тебе позвоню.
Дима кивнул, но в глазах у него была тревога. Я убрала записку в карман халата и пошла в комнату одеваться. Впереди был целый день, чтобы подумать, и вечер, чтобы встретиться со свекровью лицом к лицу. Без свидетелей. Без мужа, который прячет глаза. Только я и она. И её кредит.
Весь день я ходила сама не своя. Работа не лезла в голову, цифры в отчётах плыли перед глазами, я два раза переспрашивала у коллег то, что обычно знала наизусть. В обед позвонила подруга Ленка, мы с ней работали в одном здании, только в разных отделах. Она сразу уловила, что голос у меня не тот.
Кать, ты чего? Случилось что?
Я поколебалась секунду, потом выдохнула.
Лен, вечером надо к свекрови идти. Одной. Она записку прислала.
Ленка присвистнула.
Одна? К Раисе? Ты с ума сошла? Она же тебя живьём съест. Бери Диму.
Нельзя, просила без него. Говорит, поговорить спокойно хочет.
Ленка фыркнула.
Спокойно? Твоя свекровь и спокойно – вещи несовместимые. Слушай, давай я с тобой схожу? Посижу в кафе рядом, если что – прибегу.
Я улыбнулась. Ленка была надёжной, как танк.
Спасибо, Лен. Но не надо. Я справлюсь. Если что, я позвоню. Ты на работе до скольки?
До шести. Но ты звони в любое время.
Я пообещала и положила трубку. До вечера оставалось четыре часа.
Домой я пришла ровно в шесть. Дима уже был на кухне, он приготовил ужин – сварил пельмени и нарезал салат из помидоров. Смотрел на меня виновато, как побитый щенок.
Поешь перед дорогой, – сказал он, пододвигая тарелку.
Я покачала головой.
Не лезет. Ты сам ешь.
Кать, может, ну её? Не ходи. Позвони, скажи, что плохо себя чувствуешь.
Я посмотрела на него. Он правда хотел как лучше. Но я уже устала прятаться.
Нет, Дим. Надо разобраться. Если я сейчас не пойду, она будет считать, что я струсила. А я не струсила.
Я оделась в джинсы и свитер, накинула куртку. Дима протянул мне телефон.
Заряжен?
На сто процентов.
Я сунула телефон в карман, чмокнула его в щёку и вышла.
Свекровь жила в соседнем районе, двадцать минут пешком через парк. Я шла и смотрела на фонари, на редких прохожих с собаками, на молодую маму с коляской. Обычная жизнь. Люди ужинают, смотрят телевизор, ругаются или мирятся. А у меня внутри всё дрожало, как натянутая струна.
Подъезд у свекрови был старый, пахло кошками и сыростью. Лифт не работал уже месяц, я пошла пешком на четвёртый этаж. Сердце колотилось уже не только от подъёма. На площадке я остановилась, перевела дух и нажала звонок.
За дверью долго было тихо. Потом щёлкнул замок, дверь приоткрылась, и я увидела свекровь. Она была в домашнем халате, волосы убраны под косынку, лицо усталое, даже какое-то серое.
Заходи, – сказала она без улыбки, посторонилась.
Я вошла в прихожую. Пахло жареной картошкой и ещё чем-то знакомым, чем-то из детства. Я разулась, повесила куртку на крючок.
Проходи на кухню, – свекровь махнула рукой и пошла впереди.
Я двинулась за ней. И уже на пороге кухни замерла.
За столом сидели двое. Толстая женщина с недобрым взглядом, которую я сразу узнала – это была тётя Зина, сестра свекрови. И мужчина, крупный, молчаливый, с тяжёлой челюстью – дядя Коля, её брат. Перед ними стояли чашки с чаем, тарелка с бутербродами и вазочка с конфетами.
Я перевела взгляд на свекровь.
Раиса Павловна, вы сказали, поговорить спокойно. Без свидетелей.
Она прошла мимо меня, села на своё место во главе стола.
Садись, Катя. Это не свидетели, это моя семья. Они имеют право знать, что тут происходит.
Я осталась стоять.
Что значит – имеют право? Это моя жизнь и мои деньги. При чём тут они?
Тётя Зина усмехнулась, откусила бутерброд.
Ох, какая гордая. Слышишь, Рая? Твоя невестка прямо цаца.
Дядя Коля промолчал, только сдвинул брови и уставился в свою кружку.
Свекровь вздохнула, развела руками.
Садись, Катя, не выпендривайся. Поговорим по-семейному.
Я села. На самый краешек стула, ближе к выходу. Телефон в кармане джинсов я нащупала, проверила, что он там.
Ну, – сказала я, глядя на свекровь. – Я слушаю. О чём вы хотели поговорить?
Свекровь помолчала, покрутила в руках чашку. Потом подняла на меня глаза, и я увидела в них… слёзы? Нет, не может быть. Но они были. Настоящие слёзы.
Катя, – голос у неё дрогнул. – Я понимаю, ты на меня злишься. Я вчера наговорила лишнего. Но ты пойми, мне правда тяжело. Кредит этот висит, проценты капают, коллекторы звонят, спать не могу. В банке сказали, если до нового года не заплачу, судом грозят. А у меня пенсия, здоровье никуда, на лекарства уходит полпенсии.
Я слушала и пыталась понять, играет она или правда. Свекровь никогда не была актрисой. Она всегда рубила правду-матку, не стесняясь в выражениях. А тут вдруг такая жалость к себе.
Раиса Павловна, – осторожно начала я. – Я сочувствую. Но при чём тут я? Почему я должна платить?
Тётя Зина грохнула чашкой о стол.
Ах ты, бессовестная! – заверещала она. – Рая тебе квартиру помогла купить, а ты теперь нос воротишь? Да если б не она, вы бы с Димкой по углам мыкались! Она последнее отдала, а ты…
Замолчи, Зина, – вдруг резко сказал дядя Коля. Голос у него был низкий, густой, как из бочки. – Дай человеку слово сказать.
Тётя Зина поперхнулась, но замолчала. Дядя Коля повернулся ко мне.
Катя, ты извини, что мы так, без предупреждения. Рая нас позвала, сказала, беда. Мы же не чужие. Я вот что хочу спросить. Ты работать где работаешь?
Я моргнула от неожиданности.
В банке. Операционистом.
Зарплата какая?
Это уже моё личное дело, – ответила я.
Дядя Коля кивнул, будто ожидал такого ответа.
Понятно. А квартира у вас чья? В собственности?
Наша с Димой. В совместной.
Ипотека есть?
Нет, выплатили.
Дядя Коля переглянулся со свекровью. Она сидела и смотрела на меня с каким-то новым выражением – не злым, а скорее изучающим.
Катя, – снова заговорила свекровь. – Я не требую, чтобы ты всё сразу отдала. Давай сделаем так. Ты оформляешь на себя рефинансирование, а я тебе дачу перепишу. Хочешь? Дача в СНП, домик крепкий, участок шесть соток. Будешь летом отдыхать, овощи сажать.
Я чуть не рассмеялась. Дача у неё старая, развалюха, там даже света нет нормального, печка дымит. Продать её за нормальные деньги невозможно, только за бесценок.
Раиса Павловна, ваша дача стоит от силы двести тысяч. А кредит с процентами – почти семьсот. Вы мне предлагаете разницу подарить?
Тётя Зина снова влезла.
Ах ты, считалка! Дареному коню в зубы смотрят? Рая тебе душу открывает, а она…
Хватит! – рявкнула я так, что она вздрогнула. – Вы тут на меня всей семьёй навалились, думаете, я испугаюсь и соглашусь? Нет. Я не буду платить чужой кредит. И дача мне ваша не нужна. Пусть Раиса Павловна сама решает свои проблемы.
Дядя Коля тяжело поднялся из-за стола. Он был выше меня на две головы, плечистый, как грузчик.
Ты, Катя, не горячись, – сказал он спокойно, но в голосе чувствовалась угроза. – Мы по-хорошему пришли. По-семейному. А ты как с чужими разговариваешь. Нехорошо.
Я тоже встала. Телефон в кармане жег бедро. Я представила, как нажимаю кнопку вызова, но что толку? Ленка далеко, полицию вызывать? Пока они приедут…
Дядя Коля, – я старалась говорить ровно. – Я ни с кем не ссорюсь. Я просто объясняю свою позицию. Кредит не мой. Я не обязана его платить. Если Раисе Павловне нужна помощь, пусть Дима помогает. Это его мать.
Дима? – тётя Зина хмыкнула. – Да у Димы кишка тонка. Он и за себя постоять не может, не то что за мать.
Свекровь вдруг всхлипнула, прижала платок к глазам.
Катя, ну пожалей ты меня, старую. Я ж не знаю, куда мне деваться. Коллекторы звонят, орут, пугают. У меня сердце схватывает, я таблетки горстями пью. А если они в суд подадут? У меня пенсию заберут? Я ж с голоду помру.
Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Она умела давить на жалость. Это было её оружие посильнее криков и скандалов.
Раиса Павловна, продайте дачу. Серьёзно. Продайте, закройте часть долга, остальное выплачивайте сами. Мы с Димой можем немного помогать, по мере сил. Но брать на себя весь кредит – это не выход.
Продать дачу? – свекровь вытерла глаза, и взгляд у неё вдруг стал колючим. – А ты знаешь, сколько я в неё вложила? Это память о муже, о покойном моём. Он каждый гвоздик своими руками забивал. Я не могу продать.
Значит, память дороже вашего спокойствия? – спросила я.
Тётя Зина вскочила.
Ах ты, стерва! Ты как с матерью мужа разговариваешь? Да я тебя…
Она подалась ко мне, но дядя Коля перехватил её за руку.
Сядь, – сказал он, и она села.
Я перевела дыхание. В кухне стало душно, пахло потом, жареной картошкой и страхом. Моим страхом. Потому что эти люди, сидящие напротив, были готовы на всё. Я видела это по их глазам.
Я достала телефон.
Всё, – сказала я. – Я ухожу. Если вы хотите продолжить разговор, давайте в нормальной обстановке, без давления. А сейчас – извините.
Я двинулась к выходу, но дядя Коля шагнул и загородил проход.
Погоди, Катя. Мы не договорили.
Я сжала телефон в руке.
Мы договорили. Пропустите.
Он не двигался. Смотрел сверху вниз, и в глазах у него не было злости. Только усталость и какая-то обречённость.
Катя, – вдруг тихо сказал он. – А ты знаешь, что Рая в онкологию ходит?
Я замерла.
Что?
Дядя Коля кивнул на свекровь. Та сидела, уставившись в стол, и по щекам у неё текли слёзы. Настоящие, без притворства.
У неё нашли, – он не договорил, только махнул рукой. – Лечение нужно. Дорогое. Операция. Она не говорит никому, стесняется, боится. А кредит она на лекарства брала. И на обследования. Полгода уже тянет, как может. А теперь просрочка, банк требует всё сразу. Мы с Зиной помогаем, чем можем, но у нас самих деньги не лишние.
Я смотрела на свекровь, и в голове не укладывалось. Эта женщина, которая всю жизнь командовала, лезла в наши дела, критиковала мои борщи и мою стрижку, которая вчера орала на Диму и швыряла паспорт на стол… она больна. По-настоящему больна.
Раиса Павловна, – я подошла ближе. – Это правда?
Она подняла на меня глаза, мокрые, красные.
Правда, Катенька. Не хотела говорить. Думала, сама справлюсь. А оно вон как вышло.
Я села на стул. Ноги подкосились. Телефон выскользнул из руки и упал на пол.
И давно? – спросила я.
Три месяца назад узнала. Всё думала, обойдётся. А врачи говорят – резать надо. И срочно.
Тётя Зина всхлипнула, полезла за платком. Дядя Коля тяжело опустился на своё место.
Мы помочь хотим, Катя, – сказал он. – Но у нас таких денег нет. А у тебя есть возможность кредит переоформить. Ты молодая, работаешь, банк даст. А мы все помогать будем платить. И я, и Зина. По мере сил. Только вытащить Раю надо.
Я смотрела на них, и в голове был полный хаос. Они что, серьёзно? Неужели это не спектакль? Неужели свекровь действительно больна, а я тут сижу, упираюсь, считаю деньги…
Кать, – свекровь вдруг взяла меня за руку. Её ладонь была сухая, горячая, с выступающими венами. – Прости меня, дочка. За всё прости. За солонку, за крики, за всё. Я дура старая. Я думала, если надавить, ты согласишься. А ты вон какая… гордая. Это хорошо. Это правильно. Только помоги, а? Не ради меня, ради Димы. Внуков моих. Я же ещё понянчить хочу.
Я сидела и не знала, что ответить. Слёзы душили, но я сдерживалась из последних сил.
Дайте мне подумать, – сказала я хрипло. – Я не могу сейчас. Мне надо домой.
Дядя Коля кивнул, встал и отошёл от двери. Я подняла телефон, сунула в карман, надела куртку. Свекровь пошла провожать. В прихожей она остановилась.
Ты приходи, Катя. Завтра или послезавтра. Вместе с Димой приходите. Я вам всё расскажу. И документы покажу.
Я кивнула, не оборачиваясь, вышла на лестничную клетку и побежала вниз, перепрыгивая через ступеньки.
На улице я остановилась, вдохнула холодный воздух, посмотрела на звёзды. Руки тряслись. Я достала телефон, набрала Диму.
Алло, Кать? Ты как? – голос у него встревоженный.
Дим, – сказала я, и голос сорвался. – Приезжай за мной. Я у мамы твоей. Тут такое…
Что? Что случилось?
Я не могу по телефону. Приезжай.
Я сбросила вызов и села на лавочку у подъезда. Ждать. Думать. И пытаться понять, где правда, а где ложь, и есть ли между ними хоть какая-то разница.
Дима приехал через полчаса. Я уже продрогла на лавочке, руки замёрзли, хотя я спрятала их в рукава куртки. Когда фары его старенького «Форда» осветили подъезд, я встала и пошла навстречу. Он выскочил из машины, подбежал, схватил за плечи.
Катя, что случилось? Ты чего не заходила? Я звонил, ты не брала.
Я достала телефон. Пять пропущенных. Я даже не слышала.
Прости, Дим. Я тут сидела, думала. Поехали домой. По дороге расскажу.
В машине я молчала до самого выезда со двора. Дима нервничал, то и дело поглядывал на меня, но не торопил. Только когда мы вырулили на проспект, я заговорила.
Там были твоя тётя Зина и дядя Коля.
Дима аж притормозил.
Что? Зачем?
Она их позвала. Хотела, чтобы они на меня надавили. Всем семейством, так сказать.
Господи, Кать… И что?
Я рассказала всё. Про слёзы свекрови, про тётю Зину, которая орала, про дядю Колю, который сначала давил, а потом… Я замолчала, подбирая слова.
А потом он сказал, что мама больна. Онкология.
Машина вильнула, Дима резко прижался к обочине и остановился. Он повернулся ко мне, лицо белое в свете фонарей.
Что? Какая онкология?
Я не знаю подробностей. Но он сказал, что кредит она брала на лекарства и обследования. Полгода уже тянет. И что операция нужна, срочно.
Дима смотрел на меня и, кажется, не дышал. Потом вдруг стукнул кулаком по рулю так, что я вздрогнула.
Почему она молчала?! Почему не сказала?
Не знаю, Дим. Стеснялась, боялась. Или не хотела пугать. Но теперь, видно, припекло. Она хочет, чтобы мы завтра пришли. Вместе. И чтобы я помогла с кредитом.
Дима закрыл лицо руками. Сквозь пальцы я услышала:
Кать, прости меня. За всё прости. Я даже не знал. Я ничего не знал.
Я положила руку ему на плечо.
Поехали. Дома поговорим.
Дома было тихо и пусто. Дима прошёл на кухню, налил себе воды, выпил залпом. Я села за стол, смотрела, как он мечется по комнате.
Что будем делать? – спросил он наконец.
Я пожала плечами.
Не знаю. Но если это правда… Если мама действительно больна, то просто так отмахнуться нельзя. Но и бросаться в омут с головой тоже. Надо смотреть документы. Медицинские, кредитные. Всё.
Дима кивнул.
Ты пойдёшь завтра со мной?
Пойду. Но если я увижу, что это развод, что она врёт… Дим, я уйду. Ты понимаешь?
Он подошёл, сел рядом, взял мою руку.
Понимаю. И спасибо тебе. За то, что не ушла сразу. За то, что готова разобраться.
Я высвободила руку.
Не благодари раньше времени. Завтра всё и решится.
Ночь я почти не спала. Ворочалась, смотрела в потолок, слушала, как Дима рядом тяжело дышит во сне. Под утро провалилась в тревожную дремоту, и приснилась мне свекровь, молодая, какой я её никогда не видела, и она смеялась и махала мне рукой с какого-то поля.
Утром мы встали молча, позавтракали кое-как. Дима позвонил на работу, сказал, что берёт отгул. Я тоже отпросилась. В одиннадцать мы уже стояли у двери свекрови.
Открыла она не сразу. Когда дверь наконец щёлкнула, я увидела её – в том же халате, с косынкой на голове, только лицо ещё более серое, чем вчера.
Заходите, – сказала она тихо и посторонилась.
Мы прошли на кухню. Там было чисто, прибрано, на столе стояла ваза с яблоками. Свекровь села, указала нам на стулья.
Чай будете?
Нет, мам, не надо, – Дима смотрел на неё во все глаза, будто видел впервые. – Ты скажи… Это правда? Про болезнь?
Свекровь помолчала, потом кивнула.
Правда. Рак груди. Третья стадия. Врачи говорят, операция нужна срочно, потом химия. Если промедлить – поздно будет.
Дима побледнел ещё больше.
А почему ты молчала?
А что бы изменилось? – она горько усмехнулась. – Ты бы побежал деньги искать? У тебя их нет. Катя бы ругалась. Зина с Колей сами еле концы с концами сводят. Я думала, сама справлюсь. Кредит взяла, на лечение, на обследования. Думала, потяну. А оно вон как вышло. Проценты такие, что уже полкредита съели, а платить нечем. Коллекторы звонят, в банке грозят судом. Если суд выиграют, у меня пенсию заберут. И всё, приплыли.
Я слушала и чувствовала, как внутри всё сжимается. Она не играла. Она действительно была на грани.
Раиса Павловна, – сказала я осторожно. – Вы можете показать документы? Кредитный договор и медицинские заключения?
Свекровь посмотрела на меня, и в глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.
Молодец, Катя. Правильно, проверяй. Не верь на слово. Сейчас принесу.
Она вышла, а мы с Димой переглянулись. Он сжал мою руку под столом.
Вернулась свекровь с папкой. Положила на стол. Я раскрыла. Кредитный договор был на пятьсот тысяч, датированный февралём этого года. Проценты – двадцать три годовых. Реально, с переплатой выходило почти семьсот. Потом медицинские выписки. Я не специалист, но названия диагнозов и печати онкодиспансера выглядели убедительно. Направление на операцию, дата – через две недели.
Я подняла глаза.
Почему банк дал вам кредит, зная о возрасте и проблемах со здоровьем?
Свекровь усмехнулась.
А я не говорила. Оформила как потребительский, на ремонт дачи. Справки никакой не требовали. А пенсия у меня хоть и маленькая, но официальная. Вот и дали. Дураки, что ли?
Дураки, – тихо сказал Дима. – Мам, а сколько операция стоит?
Двести пятьдесят. Плюс химия. Плюс лекарства. Если считать всё, триста пятьдесят – четыреста. Кредит я уже почти весь потратила. Осталось немного, но если его сейчас не закрыть, банк заберёт всё, что есть.
Я смотрела на неё и думала. Четыреста тысяч на лечение. Плюс долг банку. В сумме больше миллиона. Откуда такие деньги у обычной семьи?
Раиса Павловна, а дача? – спросила я. – Дача реально ваша?
Моя. В наследство от мужа. Но я её заложить не могу, она в СНТ, там с документами сложно. Продать – да, можно. Но быстро не продашь, а время поджимает.
Я вздохнула. В голове крутились варианты, один страшнее другого.
Давайте так, – сказала я. – Я не обещаю, что возьму кредит на себя. Но я готова помочь вам с банком. Попробуем договориться о реструктуризации. Напишем заявление, приложим медицинские документы. Может, банк пойдёт навстречу, заморозит проценты или даст отсрочку.
Свекровь посмотрела на меня с надеждой.
А ты умеешь?
Я в банке работаю. Знаю, как это делается. Не обещаю, что получится, но попробовать стоит.
Дима сжал мою руку.
Кать, спасибо.
Я отдёрнула руку.
Погоди благодарить. Это не решение проблемы. Это только попытка выиграть время.
Мы просидели у свекрови ещё час. Я переписала номер договора, данные банка, фамилию кредитного инспектора. Свекровь нашла все бумаги, даже квитанции о платежах, которые вносила раньше. Платила она исправно первые четыре месяца, а потом, видимо, деньги кончились.
Когда мы уходили, она остановила меня в прихожей.
Катя, – сказала она тихо. – Я знаю, ты меня не любишь. Я тебе жизнь портила, лезла не в своё дело. Прости. Я дура. Но если бы не ты, я б пропала. Ты одна хоть что-то делать пытаешься. Дима мой… – она махнула рукой. – Он хороший, но слабый. А ты сильная. Спасибо тебе.
Я не знала, что ответить. Просто кивнула и вышла.
На улице Дима взял меня за руку. Мы шли молча. Я думала о том, что вляпалась по самые уши. Что теперь это всё моя головная боль. Что свекровь, которая меня бесила двадцать лет, вдруг стала не врагом, а беспомощным человеком. И что бросить её сейчас – значит стать такой же, как она раньше. Жестокой и равнодушной.
Дим, – сказала я, когда мы сели в машину. – Если банк откажет в реструктуризации, что будем делать?
Он посмотрел на меня долгим взглядом.
Не знаю, Кать. А что мы можем?
Можем продать машину. Твою.
Он дёрнулся.
Машину? А как я на работу?
Автобусы есть. Или дачу её продадим. Но это не быстро.
Дима молчал. Я смотрела в окно на серый город и чувствовала, как тяжесть на плечах становится всё больше. Но где-то глубоко внутри теплилась надежда, что мы справимся. Потому что по-другому нельзя. Потому что семья – это не только когда всё хорошо. Это когда берёшь на себя чужую боль, даже если очень не хочется.
На следующий день я проснулась с ощущением, что впереди огромная гора работы. Дима уже ушёл на смену, на столе оставил записку: «Кать, я позвоню в обед. Люблю». Я скомкала бумажку, сунула в карман и начала собираться.
В банк я пришла к открытию. Мой собственный филиал находился в другом конце города, но я специально поехала в отделение, где брала кредит свекровь. Чтобы никто из знакомых коллег не задавал лишних вопросов. В очереди просидела сорок минут, листая новости в телефоне и прокручивая в голове варианты разговора.
Когда подошла моя очередь, за стеклом сидела молодая девушка с усталыми глазами и идеальным макияжем. Бейджик гласил: «Кристина, кредитный специалист».
Здравствуйте, я по вопросу реструктуризации кредита, – я положила на стойку папку с документами.
Кристина вздохнула, но вежливо улыбнулась.
Давайте ваш договор. Чей кредит?
Не мой. Свекрови. Но я помогаю ей разобраться.
Девушка полистала договор, забила что-то в компьютер, и её лицо стало ещё более усталым.
Этот кредит уже просрочен на три месяца. Передан в службу взыскания. С реструктуризацией здесь сложно. Нужно погасить хотя бы часть просрочки, а потом мы можем рассмотреть вопрос.
Я достала медицинские справки.
У заёмщика онкология. Нужна срочная операция. Вот документы.
Кристина взяла справки, пробежала глазами, и взгляд её изменился. Она поджала губы.
Подождите минуту, я позову старшего менеджера.
Она ушла, а я осталась сидеть перед окошком. Сердце колотилось. Через пять минут вернулась с женщиной постарше, в строгом пиджаке и с очками на цепочке.
Здравствуйте, я Елена Сергеевна, начальник отдела. Давайте ваши документы.
Я повторила всё сначала. Елена Сергеевна изучала бумаги долго, потом сняла очки и посмотрела на меня.
Ситуация тяжёлая, но не безнадёжная. Мы можем заморозить начисление пеней на три месяца при условии, что заёмщик предоставит подтверждение прохождения лечения. Также можно пересмотреть график платежей, но для этого нужно погасить текущую просрочку. Сколько у неё просрочка?
Я назвала сумму – около сорока тысяч с учётом штрафов.
Елена Сергеевна кивнула.
Если вы оплатите просрочку, мы подготовим дополнительное соглашение о реструктуризации на полгода. Проценты продолжат капать, но пени заморозим. А дальше – или заёмщик выходит на платежи, или подаёт на банкротство, но это крайний случай.
Я записала всё на листочке.
Спасибо. Я переговорю с семьёй.
Выходя из банка, я позвонила Диме.
Дим, нужны деньги. Сорок тысяч, чтобы закрыть просрочку. Тогда банк заморозит пени и даст отсрочку.
Дима молчал так долго, что я подумала – связь прервалась.
Алло?
Я слышу, Кать. Сорок тысяч… Откуда? У нас на карте десять.
Я знаю. Может, у тёти Зины занять? Или у дяди Коли?
Дима вздохнул.
У Зины вечно нет, у Коли тоже. Они ж сами еле тянут. Машину продавать, что ли…
Давай не спешить. Я позвоню Ленке, может, она одолжит.
Ленка, подруга, с которой я работала, была единственным человеком, к кому я могла обратиться. Я набрала её номер.
Лен, привет. Ты можешь дать в долг сорок тысяч?
Ленка свистнула.
Ого. На что?
Я коротко объяснила ситуацию. Ленка выслушала и сказала:
Кать, ты дура? Ты собралась за свекровь кредит платить, которая тебя двадцать лет пилила?
Она больна, Лен. Рак. По-настоящему.
Ленка вздохнула.
Ладно. У меня есть двадцать пять. Могу дать. Остальное где возьмёшь?
Я задумалась. Пятнадцать тысяч не хватало.
Не знаю. Может, Дима у брата попросит.
Попробуй. Если что, я ещё у родителей возьму, но это завтра.
Спасибо, Лен. Ты настоящий друг.
Вечером мы с Димой сидели на кухне и раскладывали деньги. Ленкины двадцать пять, десять наших, пять тысяч Дима занял у напарника. Оставалось ещё пять. Дима почесал затылок.
Может, у мамы спросить? У неё же что-то есть.
Я покачала головой.
У неё нет. Она всё на лекарства потратила.
В этот момент зазвонил домофон. Я удивилась – мы никого не ждали. Голос из трубки был незнакомый, мужской, хриплый.
Раиса Павловна тут живёт?
Нет, вы ошиблись, – сказала я и положила трубку.
Но через минуту звонок повторился. Тот же голос:
Слышь, открывай, я знаю, что она здесь бывает. Передай, что если завтра не будет денег, мы к ней приедем. Лично.
Я похолодела.
Кто это?
Коллекторы, – сказал Дима, подходя. – Они её уже достали.
Я снова нажала на кнопку.
Слушайте, вы, – сказала я в трубку. – Заёмщик болен, у неё рак, мы сейчас решаем вопрос с банком. Если вы будете угрожать, я напишу заявление в полицию и в ЦБ. Понятно?
В трубке помолчали, потом раздался смешок.
Ой, какие мы грамотные. Ладно, даю вам три дня. Потом – пеняйте на себя.
Связь прервалась. Я смотрела на Диму, и он смотрел на меня.
Что делать будем? – спросил он.
Я выдохнула.
Завтра идём в банк, платим просрочку. А потом будем думать, где взять остальное на операцию.
Ночью я опять не спала. Лежала и смотрела в темноту, слушала дыхание Димы. В голове крутились цифры, проценты, угрозы коллекторов. И ещё – глаза свекрови, когда она сказала «прости». Я никогда не думала, что услышу от неё это слово.
Утром мы поехали в банк вместе. Я, Дима и пачка денег, перетянутая резинкой. Кристина приняла нас сразу, пересчитала купюры, пробила чек. Просрочка закрыта. Елена Сергеевна подписала соглашение о реструктуризации на шесть месяцев. Мы выдохнули.
По дороге домой заехали к свекрови. Она открыла дверь, опираясь на стену – выглядела ещё хуже, чем вчера.
Заходите, – прошептала.
Мы рассказали ей про банк. Она слушала и плакала. Молча, без всхлипов, просто слёзы текли по щекам.
Спасибо, детки, – сказала она. – Век не забуду.
Мам, – Дима обнял её. – Ты главное лечись. А мы поможем.
Я стояла в стороне и смотрела на них. И вдруг поняла, что это, наверное, первый раз, когда я вижу их такими – не врагами, не мучителями, а просто людьми. Со своей болью, со своим страхом.
Раиса Павловна, – сказала я. – Нам нужно поговорить про операцию. Сколько именно не хватает?
Она вытерла слёзы.
Сто пятьдесят тысяч. Плюс лекарства. Но если операцию сделать по квоте, то дешевле. Я записалась на приём к заведующему, завтра иду узнавать.
Я кивнула.
Хорошо. Вы узнавайте, а мы подумаем, где взять деньги.
Когда мы уходили, свекровь взяла меня за руку.
Катя, я тебе дачу перепишу. Не сейчас, после всего. Пусть это будет не плата за кредит, а подарок. От чистого сердца.
Я покачала головой.
Не надо мне дачи. Вы лучше внуков дождитесь. Они скоро приедут, соскучились.
Она улыбнулась сквозь слёзы.
Дождусь. Обязательно дождусь.
На улице Дима обнял меня и поцеловал в макушку.
Кать, ты у меня золото. Я даже не знаю, что бы я без тебя делал.
Я прижалась к нему.
Делал бы то же самое. Просто медленнее.
Мы засмеялись. И впервые за много дней мне стало легче.
Прошло три недели. Три недели беготни по больницам, разговоров с врачами, поиска денег и надежды, что всё получится. Ленка дала ещё десять тысяч, дядя Коля принёс пятнадцать, тётя Зина, скрепя сердце, отдала восемь. Мы с Димой продали его машину. Старенький «Форд» ушёл за сто двадцать тысяч – быстро, дёшево, но выбора не было. Дима ходил пешком на работу или ездил на автобусах, и каждый вечер я видела, как он устало трёт переносицу.
Но деньги мы собрали. Ровно сто пятьдесят тысяч, которые просили на операцию. Плюс ещё немного на лекарства.
Свекровь лежала в областном онкоцентре. Ей сделали операцию десять дней назад. Врачи говорили, что всё прошло успешно, но теперь нужна химия и долгий восстановительный период. Мы ездили к ней через день, возили бульоны, фрукты, детские книжки с крупным шрифтом – она любила читать, но глаза после наркоза пока слабые.
В тот вторник мы приехали с Димой после работы. В палате пахло лекарствами и хлоркой, свекровь лежала на койке у окна, бледная, худая, но с каким-то новым светом в глазах.
Заходите, детки, – она приподнялась на подушке. – Я вас заждалась.
Я поставила пакет с апельсинами на тумбочку, Дима присел на край кровати.
Как ты, мам?
Нормально. Сегодня сказали, анализы хорошие. Главное – метастазов нет. Всё вырезали чисто.
Я выдохнула. Гора с плеч.
Слава богу, – сказала я тихо.
Свекровь посмотрела на меня долгим взглядом.
Катя, садись. Поговорить надо.
Я села на стул, чувствуя, как внутри шевельнулась тревога. Опять? Но взгляд у свекрови был не колючий, а скорее виноватый.
Я тут лежу и думаю, – начала она. – Сколько лет я тебя пилила. За всё цеплялась. И за солонку ту, помнишь? Дура была. А ты… ты вон какая оказалась. Когда беда пришла, не отвернулась. И кредит тот, и деньги, и машину продали… Я знаю, Дим, я знаю, – остановила она сына, который хотел возразить. – Мне Зина рассказала. Про «Форд». Про то, как ты на автобусах теперь.
Дима опустил глаза.
Мам, ну что ты…
Нет, помолчи. Я сказать хочу. Катя, ты прости меня. За всё прости. Я старая дура, думала, что всё вокруг мне должны. А вышло – никто не должен. А вы взяли и помогли. По-человечески.
Я смотрела на неё и не знала, что ответить. В горле стоял ком.
Раиса Павловна, вы главное поправляйтесь. А прошлое… оно прошлым и останется.
Она покачала головой.
Нет, Катя. Я так не могу. Я дачу переписала на тебя. Уже всё оформила, пока в больнице лежала, нотариуса вызывали. Дима подписал, он не против.
Я ахнула.
Зачем? Не надо! Мы не за этим…
А я не за этим, – перебила свекровь. – Я для себя. Чтобы спокойно спать. Дача, она, конечно, старая, но земля есть. Продадите или сами будете ездить. А мне теперь не до дачи. Мне бы внуков дождаться.
Она перевела взгляд на Диму, потом снова на меня.
Вы простите меня, если сможете. И живите своей жизнью. Я больше лезть не буду. Честное слово.
Дима наклонился, обнял её. Я видела, как у него дрожат плечи. Свекровь гладила его по голове, как маленького.
Ну, будет, будет. Всё хорошо.
Я встала, подошла к окну, чтобы они не видели моих слёз. За окном был серый ноябрь, голые деревья, редкие прохожие в тёмных пальто. И вдруг я подумала, что, наверное, это и есть семья. Не тогда, когда всё хорошо и все улыбаются. А тогда, когда берёшь чужую боль и делаешь её своей. Когда продаёшь машину, потому что иначе никак. Когда идёшь к свекрови, которая тебя двадцать лет терзала, и говоришь: «Я помогу».
Кать, – позвала свекровь. – Подойди.
Я обернулась, вытерла щёки и подошла. Она взяла мою руку, сжала сухими пальцами.
Ты мне теперь как дочь. Прости, что не сразу поняла. Но теперь – навсегда. Дочка.
Я кивнула, не в силах говорить.
В палату вошла медсестра.
Посещение заканчивается, больным отдых надо.
Мы попрощались, пообещали приехать послезавтра. В коридоре Дима взял меня за руку, и мы пошли к выходу.
На улице моросил дождь. Мы стояли под козырьком подъезда, смотрели на капли.
Кать, – сказал Дима. – Спасибо тебе.
Я пожала плечами.
За что?
За всё. За то, что ты есть. За то, что не ушла. За то, что помогла маме.
Я посмотрела на него. Он был уставший, небритый, с мешками под глазами. И самый родной на свете.
Пойдём домой, – сказала я. – На автобус надо успеть.
Мы пошли под дождём, держась за руки. А в голове крутилась одна мысль: кредит ещё висит, шестьсот тысяч с учётом реструктуризации. Платить ещё долго. Но теперь это не просто долг. Это наша общая ноша. И почему-то с ней не так тяжело.
Через три месяца свекровь выписали. Она приехала к нам в гости – первый раз за много лет не с критикой, а с пирожками. Сидела на кухне, пила чай и смотрела, как я чищу картошку. Солонка стояла на том месте, куда я её поставила. Свекровь посмотрела, но ничего не сказала. Только улыбнулась.
Мать, ты как себя чувствуешь? – спросил Дима.
Нормально, сынок. Жить буду. А это, – она кивнула на солонку, – это Катино хозяйство. Пусть как она хочет, так и стоит.
Я чуть не уронила нож. Она перехватила мой взгляд и подмигнула.
Да, Кать. Я старая, но учусь. Всю жизнь учиться надо.
Мы засмеялись. А вечером, когда свекровь уехала к себе, Дима обнял меня на кухне.
Кать, ты счастлива?
Я задумалась. Счастье – оно разное. Бывает, что летаешь от радости. А бывает – что просто тепло и спокойно внутри. Как сейчас.
Счастлива, Дим. Правда.
В окно светил фонарь, за стеной шумел лифт, впереди были ещё выплаты по кредиту, звонки коллекторам, экономия на всём. Но мы были вместе. И это было главное.
Эпилог
Прошёл год. Кредит мы выплатили досрочно – помогла проданная дача, которую свекровь всё-таки уговорили продать. Деньги добавили, закрыли долг целиком. Свекровь чувствовала себя хорошо, ходила на реабилитацию, даже начала вязать внукам носки.
Мы с Димой купили подержанную машину, попроще, но на колёсах. Иногда по выходным ездили на кладбище к его отцу, возили цветы. Свекровь больше не лезла в нашу жизнь. Иногда звонила, спрашивала, как дела, не нужна ли помощь. И это было так удивительно, что я до сих пор не привыкла.
В воскресенье мы сидели на кухне втроём – я, Дима и Раиса Павловна. Она принесла варенье из собственной смородины, последней с той самой дачи.
Кать, – сказала она вдруг. – А помнишь, как я тебе про кредит заявила? Мол, ты обязана?
Помню, – усмехнулась я. – Ещё бы не помнить.
Дура я была. Прости ещё раз.
Да хватит уже прощения просить. Мы ж свои.
Свои, – повторила она и улыбнулась. – Свои и есть.
Чай остывал, за окном падал снег, и мне вдруг стало так тепло, будто я всю жизнь сидела на этой кухне и ждала именно этого момента. Когда не надо защищаться. Когда не надо доказывать. Когда просто – свои.
Я посмотрела на Диму, он чмокнул меня в висок.
О чём задумалась?
Ни о чём. Всё хорошо.
И это было чистой правдой.