Иван Петрович, для своих — просто дед Ваня, работал лесником в этих краях уже сорок лет. В его ведении был огромный участок тайги, километров пятьдесят вглубь от трассы, до самого хребта. Он знал здесь каждую тропу, каждое звериное логово, каждый ручей. Знал, где выводят лосей, где пасутся кабаны, где волки устраивают логова. И знал, где браконьеры ставят свои капканы.
Он ненавидел браконьеров лютой ненавистью.Не из-за принципов охраны природы, хотя и из-за них тоже, а из-за той жестокой бессмысленности, с которой они убивали. Капкан не разбирает, кто в него попал — волк, лиса, или случайно забредший лосёнок. Капкан просто держит, пока зверь не умрёт от голода, жажды или потери кр..ви. Иван Петрович находил такие капканы, снимал, уничтожал. Иногда находил и жертв — уже м..ртвых, иногда ещё живых, но изувеченных так, что проще было пристрелить.
Он жил один на кордоне, в избе, поставленной ещё его отцом. Жена ум..рла десять лет назад, дочь вышла замуж и уехала в город. Связь поддерживал по рации, раз в месяц выбирался в райцентр за продуктами. Собака, старая лайка Тайга, ум..рла два года назад, и новую он не заводил — тяжело было привыкать, а потом терять. Так и жил один, среди леса, тишины и воспоминаний.
В то утро он вышел на обход затемно. Осень уже вступила в свои права, но снег ещё не выпал, только утренники стали холодными, трава покрывалась инеем. Иван Петрович шёл по кромке болота, проверяя, не поставил ли кто сетей на тетеревов, и вдруг услышал звук. Не крик, не вой — тонкое, жалобное поскуливание, похожее на щенячье.
Он прислушался. Звук доносился из густого ельника, метрах в ста. Иван Петрович осторожно двинулся туда, стараясь не шуметь.
То, что он увидел, заставило его сердце сжаться.
Волчица лежала под старой елью, прижатая тяжёлым капканом за заднюю лапу. Капкан был старый, ржавый, но держал мёртво. Волчица уже не пыталась вырваться — видно, билась долго, пока не выбилась из сил. Она лежала на боку, тяжело дыша, и смотрела на приближающегося человека жёлтыми, полными боли глазами.
А рядом, в кустах, забились четыре серых комочка. Волчата. Совсем маленькие, месяца два от роду, они прижимались друг к другу и тихо, испуганно скулили. При виде человека они зарычали — тонко, по-детски, но с уже прорезавшейся злобой. Мать в опасности, чужак близко — инстинкт требовал защищаться.
Иван Петрович остановился. Волчица смотрела на него, и в её взгляде было что-то странное. Не только страх и боль. Была мольба. Она чуть повернула голову в сторону волчат, будто говорила: «Их спаси. А на меня плевать».
— Глупая, — тихо сказал Иван Петрович. — Я и тебя, и их спасу.
Он опустился на колени, достал из рюкзака монтировку и начал осторожно разжимать капкан. Волчица дёрнулась, зарычала, но не тронула его. Она понимала: этот человек — не враг. Единственный, кто может помочь.
Капкан поддался с противным скрежетом. Лапа была страшная — мясо разорвано, кость, кажется, цела, но р..на глубокая, грязная. Волчица попыталась встать, но не смогла — рухнула обратно, жалобно взвыв.
— Лежи, — приказал Иван Петрович. — Сейчас разберёмся.
Он оглянулся на волчат. Те смотрели на него, прижав уши, и мелко дрожали. Страх боролся в них с материнским инстинктом. Самый смелый шагнул вперёд, зарычал громче, но Иван Петрович только рукой махнул:
— Цыц, мелкий. Не до тебя.
Достал из рюкзака бинт, перекись, нож. Промыл рану — волчица вздрагивала, скулила, но терпела. Засыпал стрептоцидом, перевязал. Потом поднял голову и посмотрел на волчат.
— Ну что, братва, — сказал он. — Идёмте к нам в гости. Мамку вашу одну не бросишь, а вас тут волки задерут.
Он не знал, поймут ли они. Но делать было нечего. Он осторожно поднял волчицу на руки — она была тяжёлая, килограммов сорок, не меньше. Волчата шарахнулись, но не убежали. Стояли в кустах и смотрели.
— За мной, — сказал Иван Петрович и медленно, стараясь не делать резких движений, пошёл в сторону своего кордона.
Волчата, поколебавшись, двинулись следом. Мать уносят — значит, надо идти за матерью.
До кордона было километра три. Иван Петрович нёс волчицу, останавливался, отдыхал, снова нёс. Волчата бежали за ним, держась на почтительном расстоянии, но не отставая. Когда он останавливался, они тоже останавливались, садились и ждали, сверкая глазами из-под ёлок.
Дома он положил волчицу на крыльце, в сенях, где было тепло. Она была без сознания — видимо, шок. Волчата, увидев мать на месте, подбежали, обнюхали, заскулили.Самый смелый, тот, что рычал в лесу, подошёл к Ивану Петровичу и зарычал уже на него: не тронь мать.
— Ишь ты, охрана, — усмехнулся лесник. — Не трону, не бойся.
Он принёс воды, поставил миску рядом с волчицей. Та очнулась, попила и снова провалилась в забытьё. Волчата, убедившись, что мать жива, немного успокоились и забились в угол сеней, сбившись в кучу. Оттуда они наблюдали за каждым движением человека.
Первую ночь Иван Петрович не спал. Сидел на лавке, смотрел на волчицу, слушал, как волчата возятся в углу. Утром перевязал рану — она уже не кров..точила, но была воспалена. Волчица пришла в себя, но встать не могла. Смотрела на него жёлтыми глазами и молчала.
— Лежи, — говорил он. — Лежи, мать. Поправляйся.
Волчата постепенно осмелели. К вечеру второго дня самый смелый уже подходил к миске с едой, которую Иван Петрович ставил для матери, и тыкался носом в кашу. Остальные смотрели из угла и ждали.
На третий день они уже ели все вместе. Иван Петрович варил кашу с мясом, поил их молоком, которое специально купил в прошлый заезд. Волчата привыкли к нему, перестали рычать, даже позволяли себя гладить, когда мать была рядом. Но стоило ей забеспокоиться — тут же отскакивали.
Волчица на четвёртый день встала. Шатаясь, припадая на больную лапу, но встала. Подошла к миске, поела, потом подошла к Ивану Петровичу. Он замер. Волчица стояла в метре, смотрела на него, а потом сделала шаг и ткнулась носом ему в ладонь.
— Ну, здравствуй, — тихо сказал он. — Выздоравливай.
Дальше началось такое, чего Иван Петрович не ожидал. Волчата, набравшись сил и осмелев, превратились в настоящих чертенят. Они носились по сеням, как угорелые, кусали друг друга за хвосты, таскали из-под лавки старые валенки, грызли всё, что плохо лежит. Иван Петрович только охал да прибирал за ними.
— Это что ж вы творите, разбойники!, ворчал он, отбирая у самого нахального, того, что первым осмелел,— изжеванный носок.
Волчонок смотрел на него наглыми жёлтыми глазами и мотал головой, не желая отдавать добычу. Приходилось отнимать силой.
Волчица наблюдала за этими играми со стороны. Она уже почти поправилась, лапа заживала, и она могла ходить по двору, но в лес не уходила. Днём лежала на солнышке, щурилась, а волчата возились вокруг. Иногда она поднимала голову и смотрела на Ивана Петровича долгим, спокойным взглядом. Будто благодарила.
Через неделю волчата освоили весь дом. Они врывались в избу, если Иван Петрович забывал закрыть дверь, носились по комнате, сметая всё на своём пути, и с восторгом валялись на его кровати. Он сначала ругался, потом махнул рукой. Всё равно скоро отпускать.
Самый смелый, Иван Петрович назвал его Серым, особенно привязался к человеку. Он спал у него в ногах, провожал до колодца, встречал у калитки. Когда Иван Петрович садился чинить сети или точить топор, Серый ложился рядом и клал голову ему на колено.
— Ты не волк, ты собака, — говорил ему лесник. — Забыл, кто ты есть?
Серый только ушами поводил и засыпал.
День выпуска настал через две недели.
Волчица уже полностью оправилась. Лапа зажила, она бегала по двору, даже пробовала охотиться на кур, которые важно расхаживали по участку. Иван Петрович отогнал её тогда вилами, но беззлобно.
— Не балуй, — сказал. — Куры не твоя добыча.
Волчица поняла. Больше к курятнику не подходила.
Утром Иван Петрович открыл калитку и вышел в лес. Волчица стояла на пороге, глядя ему вслед. Волчата возились у её ног.
— Ну что, мать, — обернулся он. — Пора вам. Вольным жить, не в неволе. Лес ждёт.
Волчица, будто поняв, шагнула вперёд. За ней, путаясь в лапах, побежали волчата. Они дошли до опушки, и тут волчица остановилась. Обернулась.
Иван Петрович смотрел на неё с крыльца. Ветер шевелил его седые волосы, в глазах стояла лёгкая грусть.
Волчица стояла неподвижно. И вдруг Иван Петрович увидел то, чего не ожидал увидеть никогда. В её жёлтых, звериных глазах блестели слёзы. Настоящие слёзы. Они скатывались по морде, падали на траву.
Она смотрела на него долго-долго. А потом развернулась и, не оглядываясь больше, побежала в лес. Волчата — за ней.
Иван Петрович стоял и смотрел, пока последний серый хвост не скрылся среди стволов.
— Прощайте, — сказал он. — Живите долго.
И пошёл в дом. На душе было тепло и пусто одновременно.
Прошёл год.
Иван Петрович всё так же жил на кордоне, обходил лес, снимал капканы, боролся с браконьерами. Вспоминал волчат, но не ждал — понимал, что дикие звери не возвращаются. Их дело — лес.
Но однажды зимой, в сильный снегопад, он возвращался с дальнего обхода и понял, что заблудился. Метель замела все тропы, видимости не было, фонарик сел. Он брёл наугад, проваливаясь в сугробы, и понимал, что силы кончаются. Ещё час-другой — и замёрзнет.
И вдруг в белой круговерти мелькнула тень. Чья-то серая спина. Волк. Иван Петрович замер. Волк стоял в десяти метрах и смотрел на него. Потом развернулся и сделал несколько шагов. Остановился. Оглянулся.
Иван Петрович, повинуясь какому-то наитию, пошёл за ним. Волк двигался медленно, то и дело оглядываясь, и лесник шёл следом.
Минут через двадцать они вышли к знакомой тропе. А ещё через полчаса впереди замаячил огонёк — его кордон.
Волк остановился на опушке. Иван Петрович подошёл ближе, вгляделся. Тот самый. Серый. Выросший, возмужавший, с густой зимней шерстью. Он смотрел на него всё теми же жёлтыми глазами, только теперь в них не было страха. Было узнавание.
— Серый, — прошептал Иван Петрович. — Ты? Ты меня вывел?
Волк моргнул, повернулся и исчез в снежной пелене.
Иван Петрович долго стоял, глядя ему вслед. Потом пошёл к дому.
С тех пор волки не трогали его скотину. Они обходили кордон стороной, но иногда, в лунные ночи, Иван Петрович видел на опушке несколько серых теней. Они сидели и смотрели на свет в его окне. А потом уходили обратно в лес.
Он знал: это они. Его волки. Та, что смотрела на него со слезами на глазах, и её дети, выросшие и создавшие свои стаи. Они помнили. Они благодарили единственным способом, который был им доступен: охраняли его покой, берегли его лес, и, когда понадобилось, вывели из беды.
Иван Петрович прожил ещё много лет. А когда пришло его время, говорят, волки выли три ночи подряд так, что в округе никто не мог уснуть. А потом стихли.
И больше их не видели.
Но старые охотники рассказывают: если идти по тайге и заблудиться, иногда из темноты выйдет серый волк с умными жёлтыми глазами. Он выведет к жилью и исчезнет, не взяв даже куска хлеба.
Потому что так завещано. Потому что добро возвращается. И даже дикий зверь умеет быть благодарным.
Читайте также:
📣 Еще больше полезного — в моем канале в МАХ
Присоединяйтесь, чтобы не пропустить!
👉 ПЕРЕЙТИ В КАНАЛ