— Как это зачем приехали? На воздух! Жара такая в городе, дышать нечем! А у вас тут благодать! А вы чего такие кислые? Гостям не рады?
***
Год — это странная мера времени. С одной стороны, целых 365 дней, тысячи часов, миллионы секунд. С другой — это всего лишь мгновение, когда речь идет о потере того, кто был твоим самым родным человеком.
Мария стояла у окна своей квартиры и смотрела на мокрый асфальт. Прошел ровно год, как не стало Алевтины Дмитриевны, ее бабушки. Самого главного человека в жизни Маши.
Мать Маши — тихая и болезненная женщина, сгорела от oнкoлoгuu, когда девочка только пошла в первый класс с огромными белыми бантами. Маша помнила маму смутно: запах лекарств, холодные руки и грустная улыбка.
А вот бабушка... Бабушка была как теплая печка, как надежная стена. После cмepти жены отец Маши — Егор Константинович сломался. Сначала он просто молчал, глядя в одну точку, а потом "нашел утешение". Сначала это были посиделки с друзьями в гараже, потом — затяжные загулы по кабакам. Его все чаще видели в компании ярко накрашенных, вульгарных женщин, которые менялись с калейдоскопической скоростью. Дочь стала для него обузой, напоминанием о прошлой жизни.
Именно Алевтина Дмитриевна забрала внучку под свое крыло. Она не дала опеке забрать девочку, она ходила на родительские собрания, лечила разбитые коленки и разбитое сердце. Для Маши бабушкин дом был крепостью. Там пахло сушеными яблоками, старыми книгами и спокойствием. Там можно было спрятаться от пьяных выходок отца, от школьных обид, от всего пугающего мира.
И вот теперь этой крепости не стало. Алевтина Дмитриевна ушла тихо, во сне, оставив Маше в наследство свою любовь, старую дачу в пригороде и ощущение бесконечного одиночества, которое не мог заполнить даже муж.
Мария вышла замуж за Никиту два года назад. Никита был парнем хорошим, рукастым, но, как говорила сама Алевтина Дмитриевна, "простоватым". Он вырос в семье, где всем заправляла его мать — Светлана Анатольевна.
Светлана Анатольевна была женщиной громкой, властной и бесконечно уверенной в своей правоте. Невестку она приняла, скривив губы.
— Ну что ж, Никитка, — говорила она на свадьбе. — Тяжело будет. У них, у безотцовщины, психика надломленная. Ни воспитания, ни роду, ни племени.
Маше тогда было очень обидно... Но она привыкла молчать и терпеть — школа жизни с отцом-aлкoгoлuкoм научила ее быть невидимкой. К тому же, у Маши было то, чего не было у многих: своя квартира (наследство от матери, которое бабушка чудом уберегла от Егора Константиновича), высшее образование и хорошая должность в логистической компании. Она зарабатывала больше Никиты, но никогда этим не попрекала.
Зато Светлана Анатольевна не могла промолчать.
— Вот у меня старшая Ирочка, — любила рассказывать свекровь за семейными застольями, накладывая себе салат, приготовленный Машей. — Вот это действительно женщина с большой буквы! Двоих детей родила, мужиков меняет как перчатки, живет на полную катушку! А ты, Маша, какая-то... пресная, скучная.
Ирочка, "неограненный алмаз" семьи, действительно жила весело. Двое детей от разных отцов, ни одного официального брака, вечный поиск "того самого мужчины". А пока олигархи не находились, Ирочка работала администратором в салоне красоты, а детей — пятилетнего Дениса и трехлетнюю Соню — благополучно скидывала на мать. Светлана Анатольевна во внуках души не чаяла, хотя и жаловалась всем вокруг на тяжкую долю.
Весь этот год после смерти бабушки Маша жила как в тумане. Она механически ходила на работу, механически готовила ужины, кивала свекрови, не внимая ее колкостям. Ей хотелось одного — залезть под одеяло и не вылезать как можно дольше.
Никита, надо отдать ему должное, старался поддерживать супругу. Он отбивал атаки матери, когда те становились слишком наглыми, и просто был рядом. Но он не понимал глубины Машиной потери. Для него бабушка была просто старушкой, а для Маши — всем миром.
Лето вступило в свои права. Жара плавила асфальт в городе, и находиться в квартире стало невыносимо.
— Маш, может, на дачу съездим? — предложил Никита в одну из суббот. — Там воздух, речка рядом. Дом-то стоит, чего ему пропадать?
Маша вздрогнула. Она боялась ехать туда. Боялась увидеть пустой дом, где больше не пахнет бабушкиными пирогами. Но и продавать дачу, как советовала "практичная" свекровь, она не собиралась. Это было бы предательством.
— Поехали, — сказала она.
Дача встретила их тишиной и запустением. За год участок, который при Алевтине Дмитриевне был образцово-показательным, превратился в джунгли. Сорняки стояли стеной в половину человеческого роста, а малинник разросся так, что перекрыл тропинку к туалету..
У Маши сжалось сердце. Ей стало стыдно перед бабушкой.
— Ничего, прорвемся, — бодро сказал Никита, доставая из багажника триммер. — Глаза боятся, а руки делают.
Они работали все выходные. Никита косил траву, чинил покосившийся забор, смазывал петли на калитке. Маша, надев старые бабушкины перчатки, разбирала цветник. Она выдергивала сорняки, освобождая нежные стебли пионов и флоксов, которые бабушка так любила.
В доме она вымыла окна, перестирала занавески, выбила пыль из половиков.
Когда к вечеру воскресенья они сели на крылечке пить чай, дача словно ожила. Сквозь чистые окна на веранду падал золотой закатный свет, а запах скошенной травы перебивал запах пыли.
— Хорошо-то как, — вздохнула Маша.
Они стали ездить туда каждые выходные. Дача стала ее убежищем, ее терапией, ее местом силы, где она могла чувствовать незримое присутствие бабушки.
Никите здесь нравилось больше, чем в городской квартире, где назойливая мама и непутевая сестра периодически атаковали их пространство звонками и бесконечными просьбами.
— Мам, мы заняты. Мы на даче, — строго отвечал Никита в трубку, когда свекровь звонила в сотый раз с вопросом "где вы есть?".
— Ой, дачники какие... — фыркала в ответ Светлана Анатольевна. — Занялись бы лучше делом.
Наступил июль, самый разгар лета. Жара стояла небывалая. Маша и Никита решили взять отгул на пятницу и провести на даче три дня. Они привели участок в идеальный вид. Трава была аккуратно подстрижена, цветник благоухал, кусты смородины ломились от зреющих ягод. Маша варила варенье, как когда-то бабушка, — пятиминутку, чтобы сохранить витамины.
Пятница, полдень. Никита возился с мангалом, Маша читала книгу в гамаке, который они повесили между старой грушей и яблоней. Тишина, нарушаемая только жужжанием пчел.
И вдруг этот покой был бесцеремонно нарушен. У калитки с громким ревом затормозила машина. Маша выглянула из-за дома и похолодела. Это была машина свекрови.
Светлана Анатольевна вышла, деловито хлопнув дверью. Следом из машины, как горох, высыпали ее внуки — Денис и Соня, и Ирочка, которая сегодня выглядела особенно "уставшей от жизни", в огромных солнечных очках и коротких шортах.
— О! — громко провозгласила свекровь, оглядывая участок. — Ну вот, привели в божеский вид! Никит, открывай ворота, я загоню машину!
— Мама? — Никита, опешив, стоял с шампуром в руке. — Вы... вы чего тут?
— Как чего? На воздух приехали! — Светлана Анатольевна по-хозяйски прошла на участок. — Жара такая в городе, дышать нечем! А у вас тут благодать! Ирочка, смотри, какая красота! А вы чего такие кислые? Гостям не рады?
Ирочка, не дожидаясь приглашения, плюхнулась в гамак, где только что лежала Маша.
— Кайф, — протянула она. — Маш, принеси водички холодной, а?
Маша застыла. Внутри у нее все сжалось в тугой комок. Она никого сюда не приглашала. Она вообще никому не говорила точного адреса, только Никите. Откуда они узнали?
— Никита? — тихо спросила она мужа.
Никита развел руками, виновато глядя на жену.
— Мама просила координаты на всякий случай, мало ли что... Я и скинул геолокацию в прошлый раз.
Светлана Анатольевна тем временем уже распоряжалась.
— Дениска, Соня, бегите на травку! Никит, — она повернулась к сыну, — тут надо бассейн поставить. Детям купаться охота. Купите в следующий раз и поставьте здесь, вместо цветов.
Маша была слишком хорошо воспитана, чтобы устроить скандал с порога. "Ладно, — подумала она. — Посидят пару часов и уедут. Потерплю ради Никиты".
Но гости уезжать не собирались. Они основательно расположились на даче. Ирочка заняла единственное кресло-качалку на веранде, дети носились по участку, сшибая все на своем пути.
— Ой, бабуль, смотри, ягоды! — закричал Денис, подбегая к кустам смородины.
— Ешьте, детки, ешьте, витамины! — умилялась Светлана Анатольевна.
Маша с болью смотрела, как дети, не понимая ценности чужого труда, просто обдирают ветки вместе с листьями, топчут грядки, которые она полола вчера два часа.
— Аккуратнее, пожалуйста, — не выдержала она. — Там же цветы!
— Ой, да ладно тебе, Маш! — махнула рукой свекровь. — Детям побегать надо. Что им, по струнке что ли ходить?
Час икс наступил, когда Светлана Анатольевна обошла владения и вынесла свой вердикт.
— Слушай, Никит, — сказала она громко, чтобы слышали все. — Тут у вас, конечно, хорошо, но все как-то непродуманно. Вот эти кусты, — она ткнула пальцем в любимые бабушкины кустарники крыжовника и смородины, которым было лет по двадцать, но которые плодоносили как сумасшедшие, — надо убрать.
— Зачем? — удивился Никита.
— Ну как зачем? Они колючие! Дети бегают, царапаются. Да и место занимают. Лучше тут все выкорчевать, заровнять и газон посеять. Чтобы детям было где в футбол гонять. И бассейн лучше каркасный поставить. А то надувной — смех один.
— Мам, это Машина дача, — попытался возразить Никита.
— Ой, да какая разница! — перебила свекровь. — Мы же семья! Все общее должно быть. Тем более, Маше эти ягоды зачем? Она в городе купит. А детям нужен простор! Давай, Никита, бери лопату, начинай корчевать. Прямо сейчас, пока еще светло.
Маша стояла у крыльца и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Эти кусты сажала Алевтина Дмитриевна своими руками. Она каждую весну обрезала их, каждую осень укрывала. Она варила из этих ягод варенье, которое спасало Машу от простуд и от тоски по вечерам. Этот крыжовник был для Маши символом ее детства, ее связи с бабушкой.
А теперь какая-то чужая, наглая женщина, которая ни дня здесь не работала, требует все уничтожить ради своих избалованных внуков? Ради газона?
Светлана Анатольевна, не замечая состояния невестки, продолжала:
— И цветник этот твой, Маша, тоже надо проредить. Пионы отцвели уже, одни палки торчат. Убрать их к черту, качели поставим садовые. Ирочке загорать негде.
Внутри у Маши что-то оборвалось. Она вспомнила бабушку. Вспомнила, как та защищала ее от пьяного отца. Вспомнила, как бабушка говорила: "Машенька, свой дом — это святое. Никому не позволяй в нем хозяйничать".
Маша сделала глубокий вдох. Воздух был горячим и пах дымом от мангала.
— Нет, — сказала она.
— Чего ты говоришь? — не поняла Светлана Анатольевна, оборачиваясь.
— Я сказала: нет! — Маша повысила голос. — Никто ничего здесь корчевать не будет!
Ирочка лениво приподняла очки:
— Ой, ну началось. Мам, скажи ей. Че она жадничает?
— Маша, ты чего взъелась? — нахмурилась свекровь. — Мы же для детей стараемся! Зачем тебе эти старые кусты?
— Мне не жалко, — Маша спустилась с крыльца, и в ее глазах горел такой холодный огонь, что Никита невольно сделал шаг назад. — Это моя дача. Это память о моей бабушке. Я здесь хозяйка. И я не позволю вам тут командовать.
— Ишь ты, хозяйка нашлась! — взвизгнула Светлана Анатольевна. — Ты посмотри-ка на нее! Сирота казанская! Мы к тебе со всей душой, приехали, компанию составили, а ты нас кусками попрекаешь? Да кому ты нужна была, если бы не мой Никита!
— Мама, перестань! — Никита попытался встать между женщинами.
— Не перестану! — орала свекровь. — Она же неблагодарная! Мы ее в семью приняли, обогрели! А она... Я тебе, деточка, скажу прямо: ты здесь никто, и звать тебя никак. Муж — голова! Как Никита скажет, так и будет! Никита, скажи ей! Мы будем тут делать газон!
Никита посмотрел на мать. Потом на жену. Он увидел в глазах Маши ту самую боль, которую она прятала весь год. И понял, что если он сейчас промолчит, он потеряет ее навсегда.
— Нет, мам, — тихо сказал Никита. — Маша права.
— Что?! — Светлана Анатольевна была шокирована заявлением сына. — Ты пойдешь против матери ради этой... этой...?
— Это моя жена. И это ее дом. И я не буду ничего корчевать. И бассейн здесь стоять не будет, если Маша этого не хочет.
— Ах так?! — свекровь побагровела. — Ну, спасибо, сынок! Вырастила на свою голову подкаблучника! Променял мать на юбку!
Ирочка встала с кресла, демонстративно отряхиваясь:
— Поехали отсюда, мам. Тут душно. Психованные какие-то.
— Собирайтесь! — скомандовала Светлана Анатольевна детям. — Нечего нам тут делать! Пусть сидят со своими кустами и гниют!
Они собирались демонстративно долго и шумно. Хлопали дверями, швыряли вещи в багажник. Дети ныли, что хотят купаться, Ирочка закатывала глаза.
Маша стояла молча, скрестив руки на груди, и смотрела на них. Она не чувствовала ни капли вины, только огромное облегчение. Она защитила свой дом, она защитила память о бабушке.
Наконец, машина завелась. Светлана Анатольевна высунулась из окна. Лицо ее было перекошено от злости.
— Будь ты проклята со своей дачей, сирота! — выплюнула она, глядя Маше прямо в глаза. — Чтоб у тебя тут все бурьяном поросло! Ноги моей здесь больше не будет!
Машина рванула с места, подняв облако пыли, и скрылась за поворотом. Никита стоял растерянный, глядя на пустую дорогу.
— Маш... ты как?
Маша медленно опустилась на ступеньки крыльца.
— Нормально, — выдохнула она. — Даже лучше, чем нормально.
Никита сел рядом, обнял ее за плечи.
— Прости меня. Я не должен был давать им адрес. Я думал... ну, семья же. Думал, посидим, шашлыки поедим. Я не знал, что мама такое устроит.
— Ты не виноват, — Маша положила голову ему на плечо. — Ты заступился за меня. Спасибо.
— А как иначе? — удивился он. — Ты права. Это твой дом. И бабушкин. Я помню, как она тебя любила. Она бы им сейчас такую взбучку устроила...
Маша улыбнулась сквозь слезы. Да, Алевтина Дмитриевна умела поставить наглецов на место. Но сегодня это сделала сама Маша.
Она встала и подошла к кусту крыжовника. Погладила колючую ветку.
— Никто тебя не тронет, — прошептала она.
В тот вечер они долго сидели на веранде, смотрели на звезды и пили чай с дачной мятой. Проклятие свекрови, брошенное в гневе, рассыпалось в прах, столкнувшись с любовью, которая жила в этом доме. Маша поняла главное: она больше не "сирота" и не "безотцовщина". У нее есть дом, есть любимый муж, который, оказывается, умеет быть стеной, и есть память, которую никто не посмеет затоптать.
Светлана Анатольевна сдержала слово — больше она на даче не появлялась. Обида была смертельной. Она теперь всем родственникам рассказывала, какая у Никиты жена — ведьма, выгнала ее с внуками на улицу в жару. Но Маше было все равно. Никита перестал оправдываться перед матерью. Он просто перестал брать трубку, когда начинались очередные нравоучения.
А дача расцветала. В этом году яблони дали такой урожай, что веток не было видно за плодами. Маша знала: это бабушка помогает. Она незримо присутствует здесь, в каждом листике, в каждом луче солнца. И никакие проклятия, никакая злоба не могут пробить эту защиту. Потому что любовь всегда сильнее ненависти. Особенно та любовь, которая передается через поколения, через заботливо выращенный сад и теплые руки, которые когда-то держали тебя, маленькую, и обещали, что все будет хорошо.
И все действительно стало хорошо.
Спасибо за интерес к моим историям!
Приглашаю всех в свой Телеграм-канал, где новые истории выходят еще быстрее!