— Подпиши и забудь, Эмма. Не делай хуже себе и людям. У тебя ни профессии нормальной, ни заначки. Пропадёшь ведь, — Степан бросил на пластиковый стол тяжёлую папку.
Мы стояли на веранде отцовской дачи. В воздухе ещё пахло свежескошенной травой и старым деревом. Отец ушёл девять дней назад, а в доме уже пахло чужими духами — Алевтина Семёновна распылила свой любимый «ландыш».
Я смотрела на мужа и не узнавала его. За десять лет брака он ни разу не повышал на меня голос. А сейчас в его глазах блестела холодная, расчётливая жадность.
— Степа, ты о чём? Это дом моего папы. Он его строил своими руками, — голос мой дрогнул, но я старалась стоять ровно.
Свекровь вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. Она смотрела на меня как на досадную помеху, застрявшую в дверном проеме. Её лицо, обычно елейное, сейчас напоминало маску из обожжённой глины.
— Папа твой, Эммочка, старенький был. Совсем плохой под конец. Он понимал, что ты — баба непутёвая, в жизни ничего не смыслишь. Тебя же любой обманет, обведёт вокруг пальца, — Алевтина Семёновна сладко улыбнулась.
Она подошла ближе и бесцеремонно отодвинула меня от входа. На веранде уже сидела её дочь, моя золовка Наташа, и деловито листала какие-то бумаги.
— Мама права, Эмм. Ты десять лет дома просидела, котлеты жарила. Куда тебе дом содержать? Тут крыша течёт, налоги платить надо. Степа всё оформил как надо, — Наташа даже не подняла глаз.
Я почувствовала, как внутри всё начинает ледянеть. Десять лет я верила, что у нас крепкая семья. Верила мужу, когда он говорил: «Зачем тебе работать, я сам всё заработаю».
Оказалось, это была просто длинная подготовка. Теперь, когда отца не стало, они решили забрать последнее, что у меня оставалось. Мою память, мой причал, мои четырнадцать соток волгоградской земли.
— Что значит — оформил? Папа оставил завещание на меня, — я попыталась пройти в комнату, где стоял сейф.
Степан преградил мне путь. Он был выше меня на голову и сейчас пользовался этим преимуществом. Его плечо больно толкнуло меня назад, к самым перилам веранды.
— Нет больше того завещания, Эмма. Отец за месяц до ухода дарственную подписал. На меня. Чтобы дом в семье остался, а не ушёл за твои будущие долги.
Я застыла. За месяц до ухода папа уже почти не вставал. Он плохо видел и едва держал ручку. Как он мог что-то подписать, да ещё и на зятя?
В этот момент за забором послышались голоса. Наши соседи по даче, дядя Коля и тётя Зина, вышли поливать помидоры. Они всегда недолюбливали Степана за его гонор.
— Степа, открывай ворота! Грузовик приехал! — крикнула Алевтина Семёновна, потирая руки.
Степан схватил мои дорожные сумки, которые я только что привезла. Он не стал их открывать. Он просто размахнулся и швырнул их через перила, прямо на пыльную дорогу.
— Выметайся, Эмма. Тебе здесь больше не рады. Ты здесь никто, гостья затянувшаяся. Пожила — и хватит. Иди к своей матери в однушку.
Сумка лопнула, и на траву вывалились мои вещи: старый отцовский свитер, пара книг и сменная одежда. Тётя Зина за забором ахнула и выронила шланг. Вода начала заливать её калоши.
— Да что ж вы творите-то, ироды! — крикнула соседка, подбегая к забору. — Эммочка, деточка, это как же так?
Степан обернулся к соседям и нагло осклабился. Он чувствовал себя полным хозяином ситуации. Его мать стояла рядом, победно подбоченившись.
— Проходите мимо, граждане! Мы тут семейные дела решаем. Жена моя бывшая имущество освобождает. По закону и по совести!
Я стояла у разбитых сумок, чувствуя на себе взгляды половины дачного посёлка. Ветер трепал подол моего платья. В горле стоял ком, но слёз не было.
Было только жгучее, ядовитое чувство несправедливости. Девять дней после похорон. Они даже не дождались сороковин, чтобы начать выкидывать меня из жизни.
— Ты думаешь, ты самый умный, Стёпа? — тихо спросила я, поднимая свитер отца.
Муж рассмеялся, и этот смех был похож на лай цепного пса. Он подошёл к воротам и демонстративно повесил на них новый замок. Блестящий, тяжёлый, чужой.
— Я не думаю, я знаю. У меня на руках дарственная, заверенная нотариусом. А у тебя — только сопли и воспоминания. Через неделю я этот дом продам, а ты даже в суд подать не успеешь — денег на адвоката не найдёшь.
Он посмотрел на часы. Было ровно три часа дня. Жаркое волгоградское солнце палило нещадно, выжигая остатки моей веры в людей.
Я достала телефон. Руки мелко дрожали, но я знала, чей номер мне нужен. Человека, о котором Степан предпочёл забыть ещё много лет назад.
— Подожди здесь девять минут, Стёпа. Всего девять минут, — сказала я, глядя ему прямо в глаза.
Свекровь на веранде громко фыркнула и начала демонстративно выкидывать из окна кухни мои любимые чашки. Осколки со звоном разлетались по дорожке.
— Девять минут! — передразнила она. — Хоть девять лет жди, нищебродка. Ты как пришла к нам с одним чемоданом, так и уйдёшь. Знай своё место!
Я нажала кнопку вызова. В трубке послышались долгие, размеренные гудки. В этот момент я почувствовала, как во мне просыпается та самая упрямая девчонка, которой папа всегда гордился.
Наташа на веранде вдруг перестала листать бумаги и нахмурилась. Она что-то заметила в конце документа, который держала в руках. Но Степан был слишком занят своим триумфом.
Он стоял у ворот, скрестив руки на груди, и победно смотрел на меня. Вокруг начали собираться другие соседи. Стыд обжигал лицо, но я не отводила взгляда.
— Алло? — ответил в трубке глубокий мужской голос. — Эмма? Что-то случилось?
— Случилось, дядя Паша, — сказала я, срываясь на шёпот. — Они здесь. Они выкидывают вещи. Пожалуйста, скажи им.
Я включила громкую связь. Степан подошёл ближе, кривя губы в усмешке. Он думал, что я звоню какому-нибудь жалостливому родственнику.
— Девять минут пошли, Стёпа, — повторила я, чувствуя, как время начинает течь совсем иначе.
Степан вытер пот со лба и коротко хохотнул. Он подошёл к самому забору, опираясь на свежепокрашенные отцом доски. Соседи, собравшиеся по ту сторону, неодобрительно гудели, но мужа это только подзадоривало.
— Дядя Паша? Это тот самый Павел Сергеевич, который из органов ушёл десять лет назад? Эмма, ты серьёзно думаешь, что старый пенсионер напугает меня своим басом?
Степан обернулся к матери, ища поддержки. Алевтина Семёновна уже переключилась с чашек на отцовские книги. Она выносила их стопками и складывала прямо на мокрую после полива землю.
— Стёпочка, не отвлекайся на глупости. Нам до вечера надо всё это барахло в сарай стащить. Завтра риелтор приедет, дом должен выглядеть «свободным от прав третьих лиц», — свекровь брезгливо отпихнула ногой томик Есенина.
— Мама, подожди, — вдруг подала голос Наташа. — Тут в дарственной... дата стоит пятнадцатое мая. А отец Эммы тогда уже в больнице лежал, под капельницами.
Степан раздражённо махнул рукой на сестру. Он явно не хотел обсуждать юридические тонкости при свидетелях. Для него всё было решено: он хозяин, она — бесправная домохозяйка.
— И что? Нотариус на дом приезжал, всё законно. Наташка, не лезь под руку, иди лучше мать с вещами подмени. Эмма, время идёт, твои девять минут превращаются в тыкву.
Я не отвечала. Я слушала, как дядя Паша на том конце провода дышит — тяжело, с хрипотцой. Мы не виделись семь лет, с тех пор как он уехал из Волгограда после скандального дела о земельных махинациях.
— Эмма, слушай меня внимательно, — раздался в трубке голос Павла Сергеевича. — Я сейчас наберу один номер. Твой муж очень скоро поймёт, что совершил самую большую ошибку в своей жизни.
— Ты кому там звонить собрался, дед? — выкрикнул Степан, подходя ко мне почти вплотную. — Своему лечащему врачу в санаторий? Или сразу в небесную канцелярию?
Он попытался выхватить у меня телефон, но я отступила за спину дяди Коли. Сосед, грузный мужчина в вытянутой майке, загородил меня своим могучим плечом.
— Ты, Стёпа, остынь, — прогудел дядя Коля. — Не по-мужски это. Полгода назад ты отцу Эммы в пояс кланялся, когда он тебе на машину добавлял. А теперь девчонку на мороз выкидываешь?
— А вам, Николай свет Петрович, я бы советовал за своими огурцами следить, — огрызнулся Степан. — А то межа у нас, я погляжу, на полметра в вашу сторону сдвинута. Будем перемерять по новому кадастру.
Тётя Зина, стоявшая рядом с мужем, всплеснула руками. Послышались смешки и перешёптывания — на шум начали подтягиваться даже те соседи, что жили через три улицы.
— Посмотрите на него, барин выискался! — кричала тётя Зина. — Да мы Эммочку с пелёнок знаем! Она в этом доме каждый гвоздик вместе с отцом забивала, пока ты по кабакам ошивался!
Алевтина Семёновна вышла на крыльцо, держа в руках отцовскую любимую радиолу. Она посмотрела на соседей с таким презрением, будто перед ней были не люди, а навозные кучи.
— Кричите, кричите. Собака лает — караван идёт. Дом теперь наш. И земля наша. А кто будет мешать — познакомятся с нашим адвокатом. Стёпа, гони их всех от забора!
Степан уже открыл рот, чтобы выдать очередную порцию оскорблений, но в этот момент его телефон в кармане брюк буквально взорвался мелодией звонка.
Он небрежно достал аппарат, взглянул на экран и на секунду нахмурился. Номер был незнакомый, городской. Муж нажал на кнопку принятия вызова, не убирая с лица самодовольной ухмылки.
— Алло! Кто это? Да, Степан на связи. Какой ещё Росреестр? Вы что-то путаете, я документы только завтра подавать собирался...
Ухмылка начала медленно, сантиметр за сантиметром, сползать с его лица. Он побледнел так резко, что стали видны все мелкие сосудики на крыльях носа.
— Что значит — наложен арест? На каком основании? Какое ещё встречное требование от собственника? Я и есть собственник! У меня дарственная!
Степан начал озираться, будто искал в воздухе невидимого врага. Алевтина Семёновна, заметив перемену в сыне, замерла на крыльце, всё ещё прижимая к себе радиолу.
— Какая Эмма? — прошипел Степан, глядя на меня с нарастающим ужасом. — Эмма Эдуардовна не могла... Она же... У неё же нет...
Он замолчал, слушая то, что говорили ему на том конце. Его рука, державшая телефон, начала заметно дрожать. Наташа, стоявшая рядом, выронила папку с дарственной.
— Что там, Стёпа? — крикнула мать с крыльца. — Чего ты замолчал? Скажи им, что у нас всё схвачено!
Степан медленно опустил руку. Телефон выпал из его пальцев и глухо стукнулся о деревянный настил веранды. Он смотрел на меня так, будто я внезапно превратилась в привидение.
— Это не дом отца, — пробормотал он, едва шевеля губами. — Этот дом... он никогда не принадлежал Эдуарду Михайловичу полностью.
Я сделала шаг вперёд, чувствуя, как внутри разливается холодное, спокойное торжество. Я знала то, о чём Степан даже не догадывался все эти десять лет.
— Пять лет назад, Стёпа, когда папа начал болеть, он совершил одну очень важную сделку. Он не хотел тебе говорить, потому что уже тогда видел, как ты заглядываешься на его имущество.
Я подняла с земли старый свитер отца и прижала его к себе. Теперь я не чувствовала себя жертвой. Я была хозяйкой на своей земле, и закон стоял за моей спиной.
— Папа продал этот дом. Официально. Через дядю Пашу и его старые связи. Продал его своей давней знакомой, которая живёт в Германии.
Степан схватился за сердце. Его мать, выронив радиолу (та с хрустом треснула о ступени), кинулась к сыну. Соседи за забором затихли, боясь пропустить хоть слово.
— И эта знакомая, — продолжала я, — сразу же оформила долгосрочную аренду на моё имя. С правом выкупа в любой момент. Дарственная, которую ты подсунул папе на подпись в больнице — это просто бумажка.
Наташа на веранде начала лихорадочно перебирать листы в папке. Её лицо из красного стало землисто-серым. Она нашла ту самую страницу, которую Степан просил её «не замечать».
— Стёп... — прошептала сестра. — Тут приписка мелким шрифтом. Объект находится в залоге под обязательства перед третьим лицом. Мы не можем его ни продать, ни подарить.
Алевтина Семёновна вдруг начала оседать прямо на ступени. Её победный вид испарился, как дым над костром. Она смотрела на выброшенные вещи и на смеющихся соседей.
— Девять минут прошли, Стёпа, — сказала я, подходя к воротам. — А теперь открывай замок. И начинай собирать вещи. Свои вещи. У тебя ровно час, пока не приехал наряд.
Степан попытался что-то сказать, но из его горла вырвался только жалкий хрип. Он посмотрел на дядю Колю, на тётю Зину, на толпу свидетелей его позора.
В этот момент его телефон, лежавший на полу, снова зазвонил. Это был тот самый «звонок из прошлого», которого он боялся больше всего на свете.
Степан стоял неподвижно, глядя на экран своего телефона. На дисплее светилось имя: «Олег Николаевич». Это был его начальник из городского департамента имущества, человек суровый и крайне щепетильный в вопросах репутации.
— Бери трубку, Стёпа, — тихо сказала я, сложив руки на груди. — Тебе же интересно, почему твой шеф звонит тебе в субботу днём на личный номер.
Муж дрожащими пальцами нажал на кнопку. Он поднёс аппарат к уху, и даже я с расстояния двух метров услышала ледяной тон начальника. Голос Олега Николаевича чеканил слова, будто вбивал гвозди в крышку гроба Стёпиной карьеры.
— Степан, мне только что звонил мой старый знакомый, Павел Сергеевич, — донеслось из динамика. — Рассказал удивительную историю о подделке документов и попытке захвата чужой собственности. У нас в понедельник начинается внутренняя проверка, так что можешь в офис не приходить.
Степан открыл рот, пытаясь что-то возразить, но в трубке уже зазвучали короткие гудки. Его лицо приобрело странный сероватый оттенок. Он медленно опустил руку, и телефон снова выпал, на этот раз окончательно погаснув на грязных досках.
Алевтина Семёновна, почуяв неладное, вцепилась в рукав сына. Она всё ещё пыталась сохранить остатки былого величия, но её голос предательски дрожал.
— Стёпочка, что он сказал? Какая проверка? Мы же всё по закону... — свекровь оглянулась на соседей, которые уже не скрывали ехидных улыбок.
— По закону, мама, за подделку подписи и мошенничество в особо крупных дают вполне реальный срок, — я шагнула к воротам и рывком распахнула их. — Выметайся, Степан. И маму свою забирай, пока я не вспомнила все её оскорбления.
В этот момент на дорогу перед дачей выкатился чёрный внедорожник. Из него вышел мужчина в строгом костюме — адвокат, которого прислал дядя Паша. Он не стал тратить время на приветствия, а просто достал из папки стопку документов с гербовыми печатями.
— Степан Игоревич? — сухо спросил юрист. — Я представляю интересы законного владельца данного участка. У меня есть распоряжение о вашем немедленном выселении в связи с незаконным пребыванием на территории.
Наташа на веранде вдруг всхлипнула и швырнула свою папку в кусты. Она поняла всё раньше брата — их авантюра не просто провалилась, она превратилась в капкан. Золовка быстро спустилась по ступеням, стараясь не смотреть в сторону соседей.
Степан вдруг обмяк. Весь его пафос, вся эта напускная властность осыпались, как старая штукатурка. Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела то, что презирала больше всего — жалкую, скулящую просьбу о пощаде.
— Эммочка, — пробормотал он, делая шаг в мою сторону. — Ну мы же свои люди. Погорячились, бес попутал. Мама просто очень хотела, чтобы у нас был свой дом... Давай договоримся?
— Договоримся? — я горько усмехнулась. — Пятнадцать минут назад ты выбрасывал мои вещи в грязь и называл меня нищебродкой. Ты выгнал меня из дома отца на глазах у всего посёлка. О каком уговоре ты шепчешь?
Тётя Зина за забором громко фыркнула и выкрикнула на всю улицу:
— Вот теперь-то мы и посмотрим, кто тут гость, а кто хозяин! Эммочка, не слушай его, гони в шею этого приживалу!
Соседи одобрительно зашумели. Алевтина Семёновна, поняв, что ситуация проиграна окончательно, попыталась незаметно проскользнуть к выходу, прижимая к груди мамину серебряную сахарницу.
— Положи вещь на место, Алевтина Семёновна, — я преградила ей путь. — Это не ваше. Здесь нет ничего вашего, кроме злобы и жадности.
Свекровь с ненавистью швырнула сахарницу на траву. Металл глухо звякнул, а крышка отлетела в сторону. Пожилая женщина, спотыкаясь на неровной дорожке, почти побежала к своей старой машине, припаркованной у обочины.
Степан побрёл следом, понурив голову. Его некогда гордая осанка исчезла, плечи ссутулились. Он выглядел как побитый пёс, которого выставили за дверь после того, как он попытался укусить руку кормящую.
Адвокат передал мне ключи от нового замка, который он привёз с собой. Я посмотрела на блестящий металл и почувствовала, как с души медленно сползает огромный, тяжёлый камень, давивший меня все эти десять лет.
— Спасибо, Павел Сергеевич, — прошептала я в трубку телефона, который всё ещё держала в руке. — Я даже не знала, что папа так подготовился.
— Он любил тебя, Эмма, — ответил дядя Паша. — И он знал Стёпу лучше, чем ты. Отец хотел, чтобы ты сама пришла к этому решению, чтобы увидела их истинные лица.
Когда машина Степана скрылась за поворотом, подняв облако пыли, на улице воцарилась тишина. Соседи начали медленно расходиться, обсуждая увиденное. Тётя Зина подошла ко мне и крепко обняла за плечи.
— Ну всё, деточка, отвоевала, — тихо сказала она. — Теперь порядок наведём. Мы с Колей завтра придём, поможем книги просушить и посуду перемыть. Не переживай, прорвёмся.
Я вошла в дом. Внутри было пусто и пахло тем самым «ландышем», который я теперь ненавидела всей душой. Я распахнула все окна, впуская свежий ветер с Волги. Пусть выветривается всё чужое, всё злое.
Справедливость восторжествовала, но цена оказалась высокой. Впереди были месяцы судов по аннулированию той злополучной дарственной. Мне пришлось потратить почти все накопления отца на адвокатов и пошлины.
Отношения с семьёй мужа были разрушены окончательно и бесповоротно. Моя мать долго плакала, узнав о судах, и до сих пор иногда вздыхает: «Как же так, Стёпа ведь казался таким приличным человеком».
Я вернулась на работу в технологический отдел нашего хлебозавода. Теперь я сама распоряжалась своей жизнью и своей зарплатой. В сорок лет начинать всё сначала непросто, но спать в тишине собственного дома — это бесценно.
Иногда по вечерам я выхожу на веранду и смотрю на сад. Папа знал, что делал. Он оставил мне не просто стены и землю. Он оставил мне урок, который я выучила на всю оставшуюся жизнь.
Теперь на моих воротах висит другой замок, а в доме живут только те, кому я доверяю. И если кто-то снова решит проверить меня на прочность, я просто посмотрю на часы. У каждого из нас есть свои девять минут правды.
Жду ваши мысли в комментариях! Не забывайте ставить лайки и подписываться — это лучшая мотивация для меня!
