Сцена торга Чичикова и Собакевича… Она великолепна, как и прочие. И совсем не похожа на них.
Если Манилов сразу же успокоится, услышав, что «негоция» будет вполне соответствовать «гражданским постановлениям и дальнейшим видам России», если Коробочку и Ноздрёва законность предложенной сделки вовсе интересовать не будет (да, продолжаю настаивать, вместе с Гоголем, что Коробочка боится только продешевить), то Собакевич прекрасно понимает всё.
Не случайно он, выслушав пространные речи Чичикова, отреагирует стазу и по существу: «"Вам нужно мёртвых душ?" — спросил Собакевич очень просто, без малейшего удивления, как бы речь шла о хлебе». И, сказав: «Извольте, я готов продать», - тут же предложит цену: «Да чтобы не запрашивать с вас лишнего, по сту рублей за штуку!» (цена огромная: напоминаю, что Коробочка продала двух девок-мастериц «по сту рублей каждую»). После ожесточённого спора согласится взять по «два с полтиною» (то есть в сорок раз меньше), разумеется, прекрасно осознавая, что больше никто этими душами не заинтересуется (хотя и был любопытный диалог: «Ведь предмет просто фуфу. Что ж он стоит? кому нужен?» — «Да вот вы же покупаете, стало быть нужен», хоть и скажет в сердцах: «Убыток, да уж нрав такой собачий: не могу не доставить удовольствия ближнему»).
Знает ли Собакевич о незаконности сделки? Несомненно! Вспомним его реакцию на слова Чичикова: «Да я в другом месте нипочём возьму. Ещё мне всякий с охотой сбудет их, чтобы только поскорей избавиться. Дурак разве станет держать их при себе и платить за них подати!» Собакевич ведь ясно намекнёт: «Но знаете ли, что такого рода покупки, я это говорю между нами, по дружбе, не всегда позволительны, и расскажи я или кто иной — такому человеку не будет никакой доверенности относительно контрактов или вступления в какие-нибудь выгодные обязательства». Просто привык Михайло Семёнович извлекать выгоду из всего, вот и не гнушается ничем.
Впрочем, тут возникает ещё довольно интересный вопрос. Приготовив для Чичикова список умерших, он потребует «задаточек» - «хоть пятьдесят» рублей, затем возьмёт двадцать пять. Мне очень интересно, от какой суммы рассчитывается этот самый «задаточек». О современности могу судить по объяснению в интернете: «Обычно сумму задатка для сделки купли‑продажи рассчитывают в процентах от стоимости покупки. Например, типовой задаток за дом — 5—10% от рыночной цены, за квартиру массового сегмента — 3—5%». Но давайте обратимся к самому Николаю Васильевичу. В «Сорочинской ярмарке» Цыган, сторговав у парубка волов, говорит: «За пятнадцать? ладно! Смотри же, не забывай: за пятнадцать! Вот тебе и синица в задаток!» «Синицей» в просторечии называлась «синенькая», то есть ассигнация в пять рублей. Цыган «в задаток» даёт треть суммы (или четверть? Ведь приготовлена была оная «синица» как задаток для покупки «за двадцать»). Если предположить, что запрашивает Собакевич «хоть пятьдесят» за треть суммы, вся покупка должна обойтись не менее, чем в сто пятьдесят рублей. Предлагаю посчитать, сколько душ Чичиков покупает. У меня получилось, не менее шестидесяти. А ведь принято считать, что Собакевич о своих крестьянах заботится! Он сам с презрением скажет, что у Плюшкина люди «как мухи мрут». У Плюшкина (забегая вперёд, напомню) умерших «всех было сто двадцать с лишком».
Конечно, мы видим, что у Собакевича во всем царит порядок. Вспомним наблюдения Чичикова: «Деревня показалась ему довольно велика; два леса, берёзовый и сосновый, как два крыла, одно темнее, другое светлее, были у ней справа и слева… Деревенские избы мужиков тож срублены были на диво: не было кирчёных стен, резных узоров и прочих затей, но всё было пригнано плотно и как следует. Даже колодец был обделан в такой крепкий дуб, какой идет только на мельницы да на корабли. Словом, всё, на что ни глядел он, было упористо, без пошатки, в каком-то крепком и неуклюжем порядке». И позднее Павел Иванович подумает: «Да вот теперь у тебя под властью мужики: ты с ними в ладу и, конечно, их не обидишь, потому что они твои, тебе же будет хуже».
Мужики у Собакевича – все мастера: «Каретник Михеев! ведь больше никаких экипажей и не делал, как только рессорные. И не то как бывает московская работа, что на один час, — прочность такая, сам и обобьёт, и лаком покроет!», «А Пробка Степан, плотник? я голову прозакладую, если вы где сыщете такого мужика», «Милушкин, кирпичник! мог поставить печь в каком угодно доме. Максим Телятников, сапожник: что шилом кольнёт, то и сапоги, что сапоги, то и спасибо, и хоть бы в рот хмельного. А Еремей Сорокоплёхин! да этот мужик один станет за всех, в Москве торговал, одного оброку приносил по пятисот рублей». Барин буквально пропоёт гимн им. И – самое интересное: оказывается, их помнят и городские обыватели, и ответ Собакевича на слова о смерти Михеева говорит сам за себя: «Кто, Михеев умер? Это его брат умер, а он преживёхонький и стал здоровее прежнего. На днях такую бричку наладил, что и в Москве не сделать. Ему, по-настоящему, только на одного государя и работать». Мастер не может умереть, пока живы плоды его труда (простите за высокопарный «штиль»!) Но всё же – и такие, явно ценимые хозяином, мастера уже мертвы…
Мы ясно видим, что Собакевич всё про своих мужиков знает, об этом говорит и его «записка»: «Реестр Собакевича поражал необыкновенною полнотою и обстоятельностию, ни одно из качеств мужика не было пропущено; об одном было сказано: "хороший столяр", к другому приписано: "дело смыслит и хмельного не берёт". Означено было также обстоятельно, кто отец, и кто мать, и какого оба были поведения; у одного только какого-то Федотова было написано: "отец неизвестно кто, а родился от дворовой девки Капитолины, но хорошего нрава и не вор"».
Но даже у барина, который «не обидит», отпускает на оброк, мужики умирают. Что же говорить о других? Тут поневоле вспомнишь г-жу Простакову, которая просит «братца» поучить её, как «мастерски оброк собирать»: «С тех пор как всё, что у крестьян ни было, мы отобрали, ничего уже содрать не можем. Такая беда!»
Согласно очередной «ниточке», «родня» у Собакевича есть и в высших кругах: «Но нет: я думаю, ты всё был бы тот же, хотя бы даже воспитали тебя по моде, пустили бы в ход и жил бы ты в Петербурге, а не в захолустье. Вся разница в том, что теперь ты упишешь полбараньего бока с кашей, закусивши ватрушкою в тарелку, а тогда бы ты ел какие-нибудь котлетки с трюфелями».
К предыдущей статье я получила такой комментарий о Собакевиче: «Самый порядочный из продавцов. Условия сделки (не болтать) соблюдает даже после возникновения скандала». Простите, но мне с этим согласиться трудно. Если говорить об «условиях сделки», то их столь же свято соблюдает и Манилов, который, напомню, и денег за души не взял, и купчую оформил за свой счёт, а кроме того Собакевича вряд ли можно назвать честным и в отношении к предмету сделки. Стал уже нарицательным эпизод, когда Чичиков перечитывает его «записку»: «"Это что за мужик: Елизавета Воробей. Фу ты пропасть: баба! она как сюда затесалась? Подлец, Собакевич, и здесь надул!" Чичиков был прав: это была, точно, баба. Как она забралась туда, неизвестно, но так искусно была прописана, что издали можно было принять её за мужика, и даже имя оканчивалось на букву ъ, то есть не Елизавета, а Елизаветъ. Однако же он это не принял в уваженье и тут же её вычеркнул». Сам же Михайло Семёнович, как, я думаю, все помнят, не признается: «А Воробья зачем приписали?» — «Какого Воробья?» — «Да бабу, Елизавету Воробья, еще и букву ъ поставили на конце». — «Нет, никакого Воробья я не приписывал». Тот же Манилов о таком, наверное, и помыслить не мог, а Собакевич и в этом остаётся плутом.
Почему соблюдает все условия сделки? Да просто прекрасно понимает, что, говоря его же словами, если всё раскроется, то и ему «не будет никакой доверенности относительно контрактов или вступления в какие-нибудь выгодные обязательства». Вот и молчит, хотя, снова в отличие от Манилова, заявившего, что за Павла Ивановича всегда готов он ручаться, как за самого себя, приготовил уже для себя пути к отступлению. Вспомним, что Чичиков «недоволен поведением» Собакевича – «поступил как бы совершенно чужой, за дрянь взял деньги!»
Но зато при заключении сделки, будучи плутом сам и зная цену Чичикову, станет Собакевич зорко следить, чтобы тот не смошенничал. И будет великолепная сцена, когда Чичиков потребует расписку за данный аванс («Чичиков выпустил из рук бумажки Собакевичу, который, приблизившись к столу и накрывши их пальцами левой руки, другою написал на лоскутке бумаги, что задаток двадцать пять рублей государственными ассигнациями за проданные души получил сполна»), а Собакевич, разглядывая ассигнации на свет, скажет: «Бумажка-то старенькая! немножко разорвана, ну да между приятелями нечего на это глядеть».
Я уже прочла у многих комментаторов, что им очень нравится Собакевич. А что сказать мне? Я всё же, вслед за Чичиковым, назову его «кулаком» и полностью соглашусь с авторским выводом: «Нет, кто уж кулак, тому не разогнуться в ладонь! А разогни кулаку один или два пальца, выдет еще хуже. Попробуй он слегка верхушек какой-нибудь науки, даст он знать потом, занявши место повиднее, всем тем, которые в самом деле узнали какую-нибудь науку. Да еще, пожалуй, скажет потом: "Дай-ка себя покажу!" Да такое выдумает мудрое постановление, что многим придется солоно...»
В статье использованы иллюстрации А.М.Лаптева
Если понравилась статья, голосуйте и подписывайтесь на мой канал! Уведомления о новых публикациях, вы можете получать, если активизируете "колокольчик" на моём канале
Публикации гоголевского цикла здесь
Навигатор по всему каналу здесь