Старый, огромный ствол дерева, так называемая валежина, лежала поперёк натоптанной лесной тропки уже не один десяток лет. Трухлявая, полуразвалившаяся, густо поросшая мхом, она грустно дремала, доживая свой век. Ох, сколько нелестных слов слышала она в свой адрес от грибников и собирателей ягод, вынужденных преодолевать внезапную преграду, лежащую в густых зарослях! Слышала и тихо вздыхала, всем существом своим чувствуя собственную никчемность, ясно осознавая себя помехой текущей вокруг жизни.
Когда-то валежина эта была статной и высокой красавицей-сосной. Ей удалось дожить до довольно солидных лет, и ствол её не только заметно возвышался над многими своими соседями, но и в обхвате мог посоперничать с баобабом. Ну, это шутка, конечно, но ствол и вправду был изрядной, по меркам этих деревьев, толщины.
Многолетнее бесцельное лежание вкупе с ворчанием и проклятиями проходивших мимо людей делало жизнь упавшей сосны совсем уж безрадостной и горькой. «Старая, никчёмная развалина, ты только мешаешься под ногами, только захламляешь этот чудесный лес своей громадной тушей... Скорее бы уже рассыпаться в прах и не слышать всех этих проклятий, раствориться в вечности», – так каждодневно думала она, особенно в те минуты, когда кроны стоящих вокруг живых собратьев радостно и так волнующе шелестели, переговариваясь между собой и с набегающими порывами ветра. «А ведь и я была такой же, как мои соседки, – высокой, стройной, а моя роскошная крона, казалось, задевала облака! А теперь?! Я лежу беспомощная и бесполезная. Да что там бесполезная! Ещё и неловкой помехой для людей стала. Угораздило же меня упасть аккурат поперёк тропинки... И на что я годна? Ведь живые живут, а даже если их спилят, то они могут стать чьими-то домами или лодками, или ещё чем-то полезным! А какой же прок от меня? Мне не суждено было дожить до глубокой старости могучим деревом, и даже стать чьим-то домом или хоть примитивным ящиком не вышло. Выходит, удел мой - сгнить в труху в безвестности, поминаемой разве что путниками, вынужденными перебираться через моё дряхлое тело».
«О, вот и опять шаги! Верно, очередной грибник. Вот сейчас я привычно услышу недовольное кряхтение и недобрый шёпот о том, как «рад» он встретить на своём пути моё огромное тело... Кто же на этот раз? Хм... бабушка со старенькой корзинкой. Видно, как она устала, пробираясь, хоть и по нахоженной тропке, да всё же не по городской улице. Да и подслеповата старушка, кажется. Вон как неловко, цепляясь даже за маленькие веточки и корни, переставляет она ноги». Запнулась, конечно, то ли не разглядев в зарослях, то ли засмотревшись на что-то:
– Ах, напасть! Тебя мне тут только и не хватало! Ишь, разлеглась, окаянная, как и перелезть-то через тебя такую!
Только хотела старушка в сердцах добавить ещё что-то обидное, да, нагнувшись потереть ушибленную ногу, может, увидела, а может, почувствовала: там, в паре метров впереди, уже за сосной, в опавшей листве мелькнуло длинное, узкое, серое с узором тело. Гадюка! Затаившаяся, а может, задремавшая, лежала она как раз за упавшим стволом, там, куда должна была ступить нога старушки, переберись она через препятствие.
На мгновение оторопев, бабушка инстинктивно отступила на шаг назад, перекрестившись подрагивающими пальцами. Змеи, конечно, уже и след простыл, а бабушка, переведя дух, вдруг, словно опомнившись от недавнего негодования, склонилась и, ласково погладив шершавую поверхность ствола, прошептала: «Голубушка, да ведь ты спасла меня, от беды отвела... Вот ведь как, вроде колода бесполезная, а как оно всё обернулось. Прости меня, голубушка!»
А сосна лежала, слушала, и в душе её снова возрождалась давно забытая жизнь: «Я нужна! Я пригодилась»!