Катя стояла перед подъездом, уже перестав чувствовать собственные ноги. Они словно превратились в два чужеродных ледяных столба, налитых свинцовой тяжестью. Ступни онемели настолько, что она не ощущала, касается ли подошвами асфальта или парит над ним в этой морозной безысходности. Пальцы на руках болели невыносимо, тупой, ноющей болью, пробирающей до костей, и даже глубокие карманы тонкой осенней куртки, наспех накинутой поверх домашней футболки, не спасали.
В лицо безжалостно бил влажный, пронизывающий ветер, с какой-то садистской настойчивостью забираясь под одежду. На голове не было шапки — в той суматохе, когда её выталкивали за дверь, о ней некогда было думать.
Мокрые, слипшиеся от мокрого снега пряди волос хлестали по щекам, словно ледяные плети. Из замерзшего носа текло, но вытереть лицо было нечем, да и руки не слушались. Всё — платки, деньги, телефон, ключи от новой жизни — осталось там, в квартире, откуда её только что, как шелудивого пса, вышвырнули на улицу.
Рядом, прямо в грязном снежном месиве, лежала старая спортивная сумка. Катя набивала её в истерике, хватая первое, что попадалось под руку, пока в спину летели проклятия. Она даже не помнила, что успела туда засунуть: кажется, пару свитеров, какие-то документы, старые джинсы. В голове гулким набатом, перекрывая вой ветра, стучали недавние слова свекрови.
— Ты убила моего сына! Ты сгубила его! Всю кровь из него вытянула, пиявка! — Галина Ивановна наступала на неё в прихожей, и лицо её, обычно бледное и надменное, было перекошено от ненависти.
Сначала она шипела эти слова сдавленным, холодным голосом, похожим на змеиное шуршание, а потом вдруг сорвалась на дикий, визгливый крик, от которого у Кати подкосились ноги: — Вон отсюда, поняла?! Вон! Чтоб духу твоего тут не было! Это мой дом, и сын мой был, пока ты не появилась!
И вот теперь Катя стояла, не двигаясь, как выброшенная за порог сломанная кукла. Одинокая, униженная, опустошенная. Женщина, похоронившая мужа, а теперь потерявшая и крышу над головой. Слёзы, смешиваясь с тающим снегом, стекали по щекам, обжигая кожу солью, но она этого даже не ощущала — лицо превратилось в застывшую маску.
Ледяной ад и смех в спину
Катя с трудом заставила себя пошевелиться. Нужно было что-то делать, иначе она просто замерзнет здесь насмерть. Она судорожно вскинула сумку на плечо и уже собиралась сделать шаг к спасительному козырьку подъезда, надеясь укрыться от ветра хоть на минуту, когда железная дверь с грохотом распахнулась.
Изнутри, вместе с клубами теплого пара, пахнущего щами и табаком, выплыли две необъятные фигуры. Свекровь в своей вечной, пропахшей нафталином лисьей шубе и меховой папахе, делающей её похожей на злого боярина. И свёкор, Борис Петрович, грузный, с мрачным взглядом исподлобья, плотно укутанный в пальто с каракулевым воротником.
Они чуть не налетели на неё. Остановились. Повисла тяжелая пауза. Взгляд свекрови изменился мгновенно: от брезгливого удивления к злобному, торжествующему удовлетворению. Она словно питалась чужим несчастьем.
Свёкор заговорил первым, его голос звучал глухо, как из бочки: — А ты чего тут пасёшься? До сих пор не убралась? Думаешь, обратно впустим? Размечталась. Катя не ответила. Сил на споры не было. Она просто стояла, опустив глаза, чувствуя себя маленькой девочкой перед злыми великанами.
— Я бы на твоём месте давно в сортир какой устроилась греться, а ты тут, как побирушка, людям проход загораживаешь, — вторила свекровь, криво усмехаясь накрашенным ртом. — Крутись, девка, как хочешь. Тебе тут не рады. И никогда рады не были.
К подъезду, шурша шипами, подкатило желтое, замызганное такси. Свекровь первой, расталкивая локтями воздух, втиснулась на заднее сиденье, даже не оглянувшись. Борис Петрович, придерживая полы шубы, захлопнул за собой дверь, но перед тем как машина тронулась, приоткрыл окно и злобно бросил: — Если вечером, когда вернемся, снова здесь тебя увижу — ментов вызову. Скажу, что наркоманка в подъезде гадит. Поняла?
Машина резко газанула, обдав Катю облаком выхлопных газов и снежной каши. Она осталась стоять в пустоте. Ноги, окончательно потерявшие чувствительность, скользили по промерзшему асфальту. Куртка намокла насквозь и прилипла к спине ледяным компрессом. У неё не было ни денег, ни плана, ни единой души в этом огромном городе, готовой приютить её прямо сейчас. В голове билась только одна животная мысль: спрятаться. Найти тепло.
Из подъезда вышел мужчина — сосед с третьего этажа, вечно хмурый очкарик с хозяйственной сумкой. Он мельком взглянул на дрожащую женщину и, ничего не говоря, придержал тяжелую дверь ногой, давая ей шанс. Катя юркнула в щель, как мышь.
Тайник в электрощитке: привет с того света
В подъезде было тепло. Пахло старым ковролином, сыростью подвала и чьей-то пригоревшей кашей. Для Кати сейчас это были ароматы рая. Она опустилась прямо на грязную ступеньку первого этажа, прислонилась спиной к батарее и закрыла глаза. Тепло начало медленно возвращаться в тело, вызывая болезненные покалывания в пальцах.
Чуть согревшись, она вдруг резко открыла глаза. В голове вспыхнула мысль. Воспоминание. Такое яркое, словно муж стоял рядом и шептал ей на ухо. Она медленно, стараясь не шуметь, поднялась на четвертый этаж. Туда, откуда её изгнали полчаса назад.
Взгляд скользнул по облупленной стене лестничной клетки. Перед ней был старый электрический щиток, много раз крашенный синей краской, с ржавыми петлями. Сердце застучало где-то в горле, перебивая дыхание. Катя оглянулась — никого. Дрожащими пальцами она поддела крышку.
Там, в глубине, среди переплетения пыльных проводов, на согнутом из скрепки крючке висел ключ. Обычный английский ключ с синей пластиковой головкой. Его повесил туда её покойный муж, Андрей, года три назад. Она тогда потеряла свою связку, и он, с усталой, немного раздраженной, но такой родной заботой, ворчал: — Ты, растеряха, вечно всё сеешь. Я заколебался с работы срываться через весь город, чтобы тебе дверь открывать. Пусть дубликат висит здесь, в щитке. Никто не догадается, а тебе наука.
Катя сняла ключ, сжала его в ладони до боли. Это был привет от него. Последняя помощь. Она подошла к знакомой обитой дерматином двери. Руки тряслись, но ключ вошел в скважину мягко. Поворот. Щелчок. Дверь подалась.
Внутри было тихо и темно — шторы были плотно задернуты. Катя вошла и осторожно, стараясь, чтобы замок не лязгнул, прикрыла за собой дверь. Свет включать было нельзя. Стоя в коридоре, она прислушивалась к тишине квартиры, которая еще недавно была её домом. Напряжение не отпускало: если свёкры что-то забыли и вернутся прямо сейчас, её просто убьют. Или сдадут в полицию как воровку.
Она прошла в спальню. Здесь всё еще пахло им — его одеколоном, табаком и немного лекарствами. Брюки и рубашка Андрея висели на спинке стула, словно он просто вышел в душ. На комоде — слой пыли. Свекровь здесь явно не убиралась, только ревизию проводила.
Катя сделала шаг к комоду и резко выдвинула верхний ящик. Там, под стопкой белья, всегда лежала их «подушка безопасности» — конверт с наличными. Но теперь ящик был пуст. Только аккуратно сложенные носки, майки и скрученные кожаные ремни. Деньги исчезли. — Ну конечно, — прошептала Катя пересохшими губами. — Галина Ивановна своего не упустит.
Руки задрожали от новой волны отчаяния. Это были последние крохи, на которые она могла снять хоть комнату в общежитии. Свекровь обобрала её до нитки.
Она без сил опустилась на край кровати, чувствуя, как на плечи наваливается свинцовая плита безысходности. Куда идти? Кому звонить? Подруги? У всех семьи, дети, свои проблемы. Взгляд бесцельно блуждал по комнате и зацепился за прикроватную тумбочку. На ней, в беспорядке, лежали какие-то бумаги. Катя машинально потянулась к ним.
Роковая ошибка в аптечке
Это были аптечные рецепты и чеки. Один совсем свежий, аккуратно заполненный врачебным почерком, с синей печатью клиники. В графе «Пациент» значилось имя свекрови — Галина Ивановна Смирнова. Дата бросилась в глаза сразу — ровно за неделю до смерти Андрея.
Катя нахмурилась. Название лекарства было сложным, химическим, ей незнакомым. Рядом с рецептом валялась начатая упаковка таблеток. Белые, маленькие кругляши. Катя взяла блистер в руки. Где-то она их уже видела. Память услужливо подкинула картинку.
Вечер, кухня. Андрей сидит за столом, усталый, бледный. На полу рассыпаны таблетки — свекровь, гостившая у них тогда, неловко махнула рукой и уронила свою баночку. Андрей ползал, собирал их. — Мам, ну ты аккуратнее, — ворчал он. — О, смотри, точно такие же, как мне кардиолог прописал. Белые, маленькие. Похожи — один в один. Я их, пожалуй, к себе в пузырек закину, а то у меня заканчиваются, а в аптеку идти лень. — Да бери, жалко что ли, — отмахнулась тогда свекровь, увлеченная сериалом.
Катю прошиб холодный пот. Она тогда не придала этому значения. Таблетки и таблетки. Но сейчас, держа в руках упаковку от лекарства свекрови, она поняла, что они разные. Название на блистере не имело ничего общего с тем, что принимал Андрей от давления.
Сердце заколотилось так, что ребрам стало тесно. В памяти всплыли подробности той страшной недели. Андрей жаловался на странную слабость. Говорил, что сердце «трепыхается как птица», а потом замирает. Появилась одышка. А потом — тот вечер. Резкий запах валерьянки, его посиневшие губы, скорая, которая не успела...
— Господи, — прошептала Катя, зажимая рот ладонью. — Он пил их неделю. Он пил её таблетки, думая, что это его лекарство.
Это не было случайностью. Это была трагическая, чудовищная халатность. А может быть... убийство? Она сглотнула. Интуиция вопила: «Беги!». Но теперь у неё в руках было нечто большее, чем просто обида. У неё была улика.
Катя бросилась к окну. Сердце пропустило удар: по расчищенной дорожке к подъезду медленно, тяжело переваливаясь, шла свекровь. Одна. Видимо, забыла что-то или решила вернуться проверить квартиру. Времени на раздумья не оставалось. Катя в панике сгребла рецепты и упаковку таблеток в сумку. Один листок предательски выскользнул из дрожащих пальцев и спланировал под тумбочку. Искать некогда!
Схватив сумку, она метнулась в коридор, бесшумно прикрыла дверь и, перескакивая через две ступеньки, рванула вверх, на пятый этаж. Там, в пыльном закутке возле заваренного мусоропровода, она вжалась в стену, стараясь не дышать.
Внизу хлопнула тяжелая входная дверь. Послышались тяжелые шаги, одышка, звон ключей. Скрежет замка. Свекровь вошла в квартиру. Катя стояла, зажмурившись, молясь всем богам, чтобы старуха не заметила мокрых следов на лестнице.
Прошло десять минут, показавшихся вечностью. Дверь снова хлопнула. Шаги удалились. Катя выждала еще минуту и пулей вылетела из подъезда.
Единственный союзник
Катя шагала по заснеженной улице, прижимая сумку к груди как величайшую драгоценность. Мысли лихорадочно метались. Страх еще держал её за горло ледяной рукой, но сквозь него пробивалась ярость. У неё была цель.
Инга. Старая знакомая, медсестра, которая часто ставила Андрею капельницы на дому. Она жила в соседнем квартале. Катя добралась до обшарпанной пятиэтажки, поднялась на второй этаж и постучала в дверь. Открыли не сразу. На пороге появилась невысокая женщина с усталым лицом и добрыми глазами. Увидев Катю — синюю от холода, с безумным взглядом и мокрыми волосами — она всплеснула руками: — Катя?! Господи, ты что, с войны вернулась? На тебе лица нет! Заходи быстро!
На кухне у Инги пахло сдобой и теплом. Это был тот самый уют, которого Катю лишили. Инга усадила её, укутала пледом, сунула в руки кружку с горячим чаем. — Рассказывай. И пей, а то заболеешь. Катя молча достала из сумки помятые рецепты и блистер. Положила на стол. — Это я нашла у них. У свекрови. Андрей... он умер не просто так, Инга. Он пил это. Думал, что это его таблетки от давления.
Инга надела очки, взяла упаковку, повертела в руках. Её лицо вытянулось. Она подняла на Катю взгляд, полный ужаса. — Ты уверена, что он их пил? — Да. Я вспомнила, как он пересыпал их в свой флакон. Они внешне одинаковые. — Катя... — Инга сняла очки. — Это сильнейший препарат. Бета-блокатор нового поколения, но со специфическим действием. Его назначают при определенных видах аритмии, и строго под контролем. А у Андрея была брадикардия — замедленный пульс. Ему такое категорически нельзя. Это лекарство просто остановило ему сердце. Медленно, но верно.
В кухне повисла тишина. Только тиканье часов отбивало секунды осознания. — Значит, это она виновата? — голос Кати дрогнул. — Она знала. Она видела, что он взял их. И промолчала. А потом орала мне в лицо, что это я его убила... Инга накрыла её ладонь своей рукой. — Если всё так, как ты говоришь, то это преступная халатность. Как минимум. Слушай меня. В нашей поликлинике сейчас дежурит кардиолог, Савицкая. Она вела твою свекровь, я знаю этот почерк на рецепте. Пошли. Прямо сейчас.
Визит возмездия
В поликлинике было душно и людно. Очереди, кашель, недовольные лица. Но Инга, надев белый халат, провела Катю через служебный вход, как ледокол. В кабинете кардиолога пахло спиртом и бумагами. Врач, строгая женщина лет пятидесяти, сначала не хотела их слушать. — У меня прием, девушки. Какие консультации? — Елена Викторовна, дело жизни и смерти. Буквально, — твердо сказала Инга. — Это касается вашего назначения Смирновой Галине.
Врач взяла рецепт, посмотрела на упаковку. — Да, это моё назначение. А что случилось? Пациентке стало плохо? — Нет. Плохо стало её сыну. Он умер неделю назад. Остановка сердца. Катя, собрав волю в кулак, рассказала историю про перепутанные таблетки. Врач слушала молча, постукивая ручкой по столу. Потом она подняла глаза на Катю. В них больше не было раздражения — только профессиональная тревога.
— Если пациент с брадикардией принимал этот препарат в течение недели... — она сделала паузу, подбирая слова. — Это неминуемо привело бы к критическому снижению частоты сердечных сокращений. Вплоть до асистолии. Остановки. Я не судья и не прокурор, но медицинский факт таков: эти таблетки для него были ядом. Катя вышла в коридор, как во сне. Ей подтвердили правду. Её не просто выгнали — её обвинили в убийстве мужа, которого убила она, свекровь.
Удар законом
Катя чувствовала, как внутри неё пробуждается сила. Страх, тот липкий ужас, который преследовал её всё утро, ушел. Осталась только холодная, расчетливая ярость. Она позвонила юристу, номер которого ей дал Инга. — Константин Львович? Мне нужно попасть к вам срочно. Есть завещание, есть таблетки, есть свидетели. И есть квартира, из которой меня только что вышвырнули.
Константин Львович оказался сухощавым старичком с цепким взглядом, сидевшим в своей квартире-офисе среди стеллажей с кодексами. Он молча выслушал Катю, просмотрел копии документов на квартиру (Андрей был собственником доли, но свекровь всегда говорила, что это её дом). — Катенька, — скрипуче начал он. — А вы знаете, что Андрей Валерьевич за неделю до смерти приходил ко мне? И мы оформили дарственную на его долю квартиры? На ваше имя. У Кати перехватило дыхание. — Что? — Он чувствовал себя плохо. Говорил, мать чудит, таблетки эти путает. Боялся, что если с ним что случится, она вас со свету сживет. И правильно боялся. Документы в Росреестре уже прошли регистрацию. Вы — полноправная собственница половины квартиры, и имеете право проживания. А если докажем, что она довела его до смерти... то и на наследство можете претендовать полностью как недостойный наследник.
Возвращение хозяйки
Вечер опустился на город синими сумерками. Свекровь и свёкор сидели на кухне, пили чай с баранками и, наверное, праздновали победу над «приживалкой». Звонок в дверь был настойчивым, требовательным. Борис Петрович пошел открывать, ворча под нос. — Кого там черти носят? Если это опять эта...
Он распахнул дверь и замер. На пороге стояла Катя. Но не та забитая, заплаканная девочка, которую он вытолкал утром. Это была женщина с прямым, жестким взглядом. За её спиной маячила фигура участкового и Константина Львовича с папкой.
— Ты?! — прохрипел свёкор, пятясь. — Ты что здесь забыла? Я же сказал... — Добрый вечер, Борис Петрович, — перебил его юрист, шагая через порог. — Прошу пропустить собственника жилого помещения.
На шум из кухни выплыла Галина Ивановна, в халате, с чашкой в руке. Увидев Катю, она побледнела, чашка с звоном упала на пол и разлетелась на осколки. — Ты?! Опять ты? Убирайся вон! — взвизгнула она, бросаясь к Кате.
Катя не шелохнулась. Она достала из сумки ту самую упаковку таблеток и швырнула её на кухонный стол. Блистер гулко звякнул о столешницу. В кухне повисла мертвая тишина. Свекровь замерла, глядя на лекарство, как кролик на удава.
— Это вы его убили, Галина Ивановна, — тихо, но отчетливо произнесла Катя. Каждое слово падало в тишину, как камень. — Вы видели, как он взял ваши таблетки. Вы знали, что они ему нельзя. Вы молчали неделю. А потом, когда его сердце остановилось, вы обвинили меня. — Ты бредишь! — прошипела свекровь, но глаза её бегали. — Это клевета! Я ничего не знала! — Правда? — Катя шагнула к ней вплотную. — А доктор Савицкая подтвердила: эти таблетки для него — яд. А вот и заключение. И, кстати, квартира теперь моя. Андрей переписал её на меня. Так что собирайте вещи.
Борис Петрович, стоявший у стены, вдруг побагровел. Он смотрел то на жену, то на таблетки. — Галя... — прохрипел он. — Так это правда? Ты же говорила, что он сам... что он просто перепутал... — Заткнись, старый дурак! — рявкнула на него жена. — Нет, ты постой! — вдруг заорал он, и в этом крике было столько боли, что даже участковый вздрогнул. — Я же спрашивал тебя! «Галя, почему у Андрюши пульс такой редкий?» А ты: «Ничего, пройдет». Ты знала?! Ты специально?!
Свекровь вжалась в угол. Её маска надменности треснула, осыпалась штукатуркой. Перед Катей стояла старая, испуганная, злобная женщина, пойманная на страшном. — Уходите, — сказала Катя. — Прямо сейчас. Или я пишу заявление в прокуратуру. За неоказание помощи и доведение до смерти.
Эпилог: Снег смывает следы
Через час квартира опустела. Свекровь, рыдая и проклиная всех на свете, спешно паковала чемоданы под молчаливым присмотром мужа. Борис Петрович больше не сказал ей ни слова. Он собрал свои вещи отдельно и ушел в ночь первым, даже не оглянувшись на жену, с которой прожил сорок лет. Что-то сломалось в нем навсегда.
Когда дверь за ними захлопнулась, Катя осталась одна. В квартире было тихо. Тиканье часов, шум ветра за окном. Она подошла к окну. Снег падал медленно, большими хлопьями, укрывая город белым одеялом, скрывая грязь, следы и боль. Она прижалась лбом к холодному стеклу. — Я вернула наш дом, Андрей, — прошептала она. — И я теперь знаю правду.
Впереди была долгая зима, суды, разбирательства с наследством. Но это было потом. А сейчас она была дома. В безопасности. И впервые за эту страшную неделю она почувствовала, что может просто дышать.
А как вы считаете, заслуживает ли свекровь прощения, если это действительно была случайность, о которой она просто побоялась сказать? Или такое предательство не имеет срока давности?
Пишите свое мнение в комментариях, ставьте лайк, если история затронула вас за живое, и подписывайтесь на канал — впереди еще много жизненных историй.