Резкий, дребезжащий звон стекла резанул по вискам так, словно мне в мозг вкручивали толстый ржавый саморез. Я лежала на диване в гостиной, накрыв лицо мокрым полотенцем, и пыталась пережить скачок давления до ста восьмидесяти. Мой тонометр валялся на полу, пискнув в последний раз перед тем, как у него окончательно сели батарейки.
Мой муж Илья прекрасно знал о моем тяжелом состоянии, но все равно впустил свою сестру Риту в нашу квартиру. Он всегда пасовал перед ее наглым напором, предпочитая отсиживаться в стороне и не вмешиваться в конфликты.
— Оксан, ну ты бы хоть протирала их иногда, пылесборники эти, — раздался бодрый, деловитый голос золовки. Я с трудом стянула полотенце с лица и мучительно прищурилась от яркого дневного света.
Рита стояла на табуретке возле нашей антикварной горки и энергично выставляла на стол мои хрустальные бокалы. Рядом с ней уже громоздились пустые картонные коробки, которые она явно принесла с собой.
— Рита, что ты делаешь в моем шкафу? — прохрипела я, чувствуя, как комната делает тошнотворный оборот вокруг своей оси.
— Помогаю вам пространство освободить! — радостно отозвалась золовка, даже не удосужившись повернуть голову в мою сторону.
— Ты же постоянно болеешь, Илюшка на работе устает, а тут такой беспорядок и лишняя посуда. Шуршание старых газет, которые она приволокла для упаковки, слилось с бесконечным стеклянным перезвоном.
Этот раздражающий звук сводил меня с ума, заставляя болезненно пульсировать каждую вену на шее. Рита деловито обернула плотным газетным листом массивную салатницу и опустила ее на дно коробки.
Это был ценный свадебный подарок моей бабушки, который я берегла долгие годы.
— Я эту тяжесть пока к себе заберу, вам она сейчас ни к чему, — щебетала она, укладывая рядом набор чешских стопок.
— Вы с братом гостей все равно почти не собираете, а у моего Лешки скоро юбилей намечается. Мне на стол ставить нечего, перед родственниками мужа неудобно, а у вас добро пропадает да пылится.
Мой муж Илья сидел в кресле напротив и крайне увлеченно рассматривал узоры на обоях, делая вид, что его здесь нет.
— Илюш, скажи своей сестре, чтобы она немедленно поставила вещи на место, — попросила я, пытаясь приподняться на локтях.
— Ой, Ксюш, ну пусть берет, если ей правда надо для большого праздника, — пробормотал он, сильнее вжимаясь в обивку кресла. — Тебе сейчас лежать надо, а ты из-за какой-то посуды нервничаешь и давление себе поднимаешь.
Мерзкий скрип открывающейся дверцы серванта ударил по ушам с новой, невыносимой силой. Рита добралась до нижней полки, где стояло самое ценное и хрупкое имущество нашей семьи.
— Ого, а я и забыла про эту роскошную вазу с оленями, какая прелесть! — восхищенно протянула золовка, вытаскивая на свет тяжелую резную махину. — Эту красоту еще твой дед из Праги привез в семидесятых, она шикарно встанет у меня на новой консоли в коридоре!
Она начала агрессивно отматывать от рулона пупырчатую пленку, готовясь упаковать мою реликвию. Звук лопающихся пластиковых пузырьков показался мне издевательским хохотом над моей беспомощностью.
— Рита, это память о моем дедушке, не трогай ее, — мой голос дрогнул, но я заставила себя говорить максимально ровно. — Оставь вазу в покое и выйди из комнаты.
— Ой, Оксан, ну какая это память, это просто кусок старого толстого стекла! — отмахнулась она, продолжая ловко обматывать вазу пленкой. — Зачем больному человеку такие тяжести в доме держать, еще уронишь на ногу случайно.
Она говорила обо мне в третьем лице, словно я уже была недееспособной, а моя квартира превратилась в склад бесплатного имущества. Тупая, пульсирующая боль в затылке внезапно отступила, оставив после себя пугающую ясность восприятия.
Я четко видела жадные, бегающие глаза Риты, которая уже прикидывала, что еще можно вынести из моего дома. Я видела трусливо ссутуленные плечи собственного мужа, в очередной раз предавшего мои интересы ради своего мнимого покоя.
Мой взгляд упал на красный пластиковый ящик с инструментами, который Илья бросил возле дивана еще в прошлые выходные. Я осознала, что уговоры здесь бессильны, и никто в этом доме не встанет на защиту моих личных границ.
Я спустила босые ноги на прохладный ламинат, с удивлением отмечая, что слабость полностью прошла. Моя рука опустилась в ящик и уверенно обхватила прорезиненную рукоятку тяжелого столярного молотка.
Он лег в ладонь идеально, словно был сделан специально для меня. Его внушительная тяжесть показалась мне самым успокаивающим ощущением за весь этот бесконечный день.
Я сделала два ровных шага к столу, крепко сжимая рукоятку в кулаке. Илья удивленно заморгал, наконец оторвав свой трусливый взгляд от разглядывания обоев.
— Рита, посмотри на меня, — сказала я без всякого выражения, чувствуя внутри абсолютную уверенность в своей правоте.
Золовка обернулась, плотно прижимая к груди замотанную в пленку вазу с оленями.
На ее лице блуждала снисходительная улыбка наглого человека, который привык всегда забирать чужое без спроса.
— Ксюш, ну не жадничай, тебе же в могилу это не забирать, а нам для дела пригодится… — начала она свою привычную песню.
Я не стала дослушивать ее нелепые оправдания и жалкие аргументы. Я коротко размахнулась и со всей силы опустила боек молотка прямо на край бабушкиной салатницы.
Оглушительный треск разорвал пространство комнаты, заставив стены едва заметно содрогнуться. Тяжелые, толстые осколки хрусталя брызнули в разные стороны, звонко разлетаясь по гладкому ламинату.
Илья издал нечленораздельный писк и с ногами забрался в свое мягкое кресло, вжавшись в спинку. Я спокойно перешагнула через блестящие куски стекла на ковре и подошла к следующей коробке.
Я занесла молоток снова и методично ударила по выставленному в ряд строю чешских бокалов. Пронзительный хруст и звон смешались воедино, когда осколочный дождь густо осыпал старые газеты.
Золовка истошно завизжала и вжалась спиной в деревянный сервант, панически прижимая к себе дедушкину вазу. Она сжала ее с такой силой, что защитная пупырчатая пленка жалобно затрещала под ее пальцами.
— Ты совсем с ума сошла, больная?! — прохрипела она, и ее ухоженное лицо приобрело цвет несвежего творога.
— Поставь мою вещь на место, — я указала блестящим от стеклянной пыли концом молотка на пустую полку.
Рита трясущимися руками буквально швырнула тяжелую вазу обратно в шкаф, едва не разбив ее о стенку. Она боком, стараясь не сводить с меня испуганного взгляда, прошмыгнула в узкий коридор.
Громкий хлопок входной двери прозвучал для меня лучше любой классической симфонии. Золовка даже забыла переобуться, убежав на лестничную клетку в моих резиновых тапочках и бросив свои дорогие туфли.
Илья продолжал сидеть в кресле, подтянув дрожащие колени к самому подбородку. Он неотрывно и со страхом смотрел на сверкающие стеклянные руины, усыпавшие весь пол нашей гостиной.
Шуршание шин проезжающего за окном автомобиля показалось мне невероятно гармоничным и правильным звуком. В комнате стало удивительно легко дышать, словно я наконец-то скинула с себя тяжелый груз.
Я пнула крупный осколок салатницы, и он весело закрутился по полу, отражая солнечный свет. Завтра нужно будет вызвать уборщицу, чтобы она тщательно собрала эти символы моего былого терпения.
— Ксюш… — неуверенно подал голос муж, судорожно сглатывая ком в горле. — Это же… бабушкино.
— Это мое личное имущество, Илья, — я бросила инструмент обратно в ящик, испытывая глубокое моральное удовлетворение. — И я сама решаю, когда и каким именно способом мне избавляться от своих вещей.
Я развернулась и спокойно пошла на кухню заваривать себе крепкий зеленый чай. Голова была совершенно ясной, а от высокого давления не осталось и следа.