— Теща, икру не трогай, это мне! — рявкнул зять, перехватывая мою руку с занесенной ложкой на полпути к хрустальной розетке.
Вилка в моей руке замерла, словно наткнувшись на невидимую стену. За столом повисла та самая тягучая, ватная пауза, когда слышно даже, как за окном сырой ветер бьет веткой по стеклу. Моя дочь, Оленька, вжала голову в плечи, будто ожидая удара, и уткнулась взглядом в свою тарелку с винегретом, не смея поднять глаз.
— Игорь, — тихо, но отчетливо произнесла я, глядя ему прямо в переносицу, туда, где сходились густые брови. — Это праздничный стол. Я купила эту банку для всех нас, чтобы встретить год по-человечески.
Зять лишь усмехнулся, обнажая крупные зубы, и демонстративно пододвинул к себе блюдо с деликатесом.
— Вы, Елена Сергеевна, на пенсии, вам калории ни к чему, только сосуды забивать, — он хохотнул, довольный своей шуткой, и сгреб салатницу с оливье поближе к себе, словно возводя крепостную стену. — А я, между прочим, кормилец. Мне энергия нужна, топливо для мозгов.
Он подцепил столовой ложкой красную горку и, не стесняясь, плюхнул ее на толстый ломоть батона, щедро, в палец толщиной, намазанный маслом. Икринка сорвалась с края и упала на скатерть — мою любимую, льняную, с ручной вышивкой, которую я берегла еще с молодости. Жирное оранжевое пятно мгновенно расплылось по ткани, как клякса в школьной тетради двоечника.
Оленька попыталась сгладить угол, ее голос дрожал:
— Игорек, ну зачем ты так... Мама старалась, выбирала, с пенсии откладывала.
— Цыц! — он даже не повернул головы, продолжая жевать с чавкающим звуком, от которого у меня внутри все сжалось в тугой, пульсирующий узел. — Жена должна мужа поддерживать, а не маменьку защищать и сопли жевать. Я завтра на смену, мне силы нужны, на мне весь отдел держится.
Я аккуратно положила прибор на край тарелки. Металл звякнул о фарфор — единственный резкий звук в этом болоте домашнего унижения.
Внутри меня не было ни холода, ни жара — только брезгливое, холодное удивление. Будто я обнаружила огромного, наглого таракана в своей любимой утренней чашке кофе.
Этот человек жил в моей квартире уже три года, постепенно превращая наш уютный мир в казарму. Три года я терпела его разбросанные по углам носки, едкий запах дешевого табака на балконе и бесконечные поучения о том, как надо жить «современным людям». Я молчала, потому что Оленька его любила. Или, что вероятнее, смертельно боялась остаться одна в свои тридцать с хвостиком.
— И кто же твой начальник, Игорь, что ты так утомляешься? — спросила я светским тоном, словно мы были на дипломатическом приеме, а не на кухне в панельной девятиэтажке. — Ты говоришь, он зверь?
Он фыркнул, набивая рот колбасой, даже не потрудившись прожевать предыдущий кусок.
— Вам-то какая разница? Вы в бизнесе ничего не смыслите, ваше дело — сериалы и грядки. Коршунов Виктор Андреевич. Жесткий мужик, старой закалки, держит весь район в кулаке. Чуть что не так — увольняет без выходного пособия, людей за мусор считает.
Игорь отпил газировку прямо из горлышка бутылки, игнорируя стоящий рядом стакан.
— Но меня Виктор Андреевич ценит, — продолжил он с набитым ртом. — Я — незаменимый кадр, моя логистика — это хребет фирмы. Не то что некоторые... бюджетники бывшие, от которых пользы ноль.
Витя. Витенька Коршунов.
Я моргнула, и картинка перед глазами сменилась, перенося меня на тридцать лет назад. Студенческое общежитие политеха, обшарпанные стены, запах жареной картошки и дешевых духов. Витя Коршунов, тогда еще просто лохматый студент в растянутом свитере, поет мне под окном под расстроенную гитару, а я кидаю ему записки, завернутые в конфетные фантики «Мишка на севере».
Мы расстались глупо, по молодости, из-за какой-то ерунды и гордости, но сохранили ту теплую, невидимую связь, которая бывает только у людей, знающих друг друга «до того, как стали важными». Мы переписывались в соцсетях раз в год — поздравляли друг друга с днями рождения, иногда ставили лайки фотографиям внуков. Он все звал встретиться, посидеть, вспомнить юность, выпить кофе. А я стеснялась своих морщинок и скромной пенсии.
Теперь стеснение испарилось без следа.
— Неужели тот самый Коршунов? — я промокнула губы салфеткой, наблюдая, как зять тянется за последним куском буженины. — Слышала, у него действительно крутой нрав.
— Еще какой! — Игорь самодовольно откинулся на спинку стула, который жалобно скрипнул под его грузным телом. — Но я с ним на короткой ноге, можно сказать, правая рука. Он понимает: на таких, как я, бизнес держится, а не на офисных планктонах. А вы, Елена Сергеевна, передайте мне грибочки. И не смотрите на стол так жадно, вредно для пищеварения в вашем возрасте.
Я медленно встала, оправив складки на юбке.
— Я сейчас. Нужно воды попить, в горле пересохло.
Вышла в коридор, где пахло пылью и старыми обоями. Руки были абсолютно спокойны, никакой дрожи. Я достала смартфон, пролистала список контактов до буквы «К». «Витя Коршунов (Институт)».
Нажала вызов. Гудки шли долго, тягуче, словно проверяя мою решимость.
«Алло?» — голос был низким, хрипловатым и очень усталым, но мгновенно узнаваемым.
— Витя, здравствуй. Это Лена. Смирнова. Ну, теперь уже не Смирнова, конечно, но для тебя — все та же.
— Ленка? — голос на том конце провода мгновенно потеплел, официальная броня слетела, как шелуха. — Глазам не верю! Ты сколько лет молчала? Что случилось? Неужели решилась на кофе?
— Витя, прости, что в праздник беспокою. Дело у меня к тебе... деликатное, личное. Тут за моим столом сидит один твой сотрудник. Игорь Кравцов. Знаешь такого орла?
В трубке повисла пауза, слышно было только шуршание бумаг и далекий гул телевизора.
— Кравцов... Кравцов... А, логист из третьего отдела? Помню. Скользкий тип, вечно срывает сроки, но отчетов пишет — горы. Средней руки работник, если честно, держим пока замены нет. А что он у тебя делает?
— Он мой зять, Витя. Муж моей Оленьки. И он сейчас доедает мою икру, которую я месяц берегла.
— В смысле? — не понял Коршунов, его голос стал жестче.
— В прямом. Он сказал, что икра — это для тех, кто работает, а не для пенсионерок. Заявил, что ты — «зверь», но его, Игоря, очень ценишь, чуть ли не в друзья записал. Прямо так и сказал: «Я с Коршуновым на короткой ноге, он без меня никуда».
Я сделала паузу, давая волю его воображению, и добавила:
— В общем, Витя, он очень устал, судя по аппетиту. Мне кажется, ему нужен отдых. Длительный. И, возможно, поиск себя в новой сфере, где не нужно так перенапрягаться.
На том конце провода кто-то хмыкнул. Потом рассмеялся — гулко, раскатисто, как в молодости.
— Вот оно что... «На короткой ноге», говоришь? Икру у тебя отбирает? Ленка, ты всегда умела восстанавливать справедливость, я помню, как ты деканат разнесла за общежитие.
— Помню, Витя. Так что с Игорем? Мне неудобно, человек так нервничает из-за работы, что у тещи еду изо рта вырывает и жену куском попрекает.
— Не переживай, Лена. Сейчас мы ему устроим... разгрузочный день. И воспитательный момент. Жди.
Я вернулась на кухню. Игорь уже почти доел свой гигантский бутерброд. Икринки застряли в уголках его лоснящихся губ, придавая ему вид довольного, сытого кота. Оля сидела, опустив глаза, и ковыряла вилкой огурец, боясь поднять взгляд.
— Что, поплакались подружкам на тяжелую долю? — ухмыльнулся зять, вытирая руки о свою футболку. — Не поможет. Жизнь — она жестокая штука, естественный отбор. Кто успел, тот и съел, закон джунглей.
— Ты прав, Игорь. Абсолютно прав, — я села на свое место, расправила салфетку и впервые за вечер улыбнулась искренне. — Кстати, у тебя телефон вибрирует, кажется, кто-то настойчивый.
На столе, среди тарелок с нарезкой, действительно зажужжал его смартфон, ползая от вибрации к краю. На экране высветилось грозное: «БОСС ПРИЕМНАЯ».
Лицо Игоря изменилось мгновенно. Спесь слетела, как дешевая позолота с пластикового кольца. Он суетливо вытер жирные пальцы о штаны (о боже, о мои новые льняные салфетки он даже не подумал!) и схватил трубку.
— Да, Виктор Андреевич! С праздником вас! Здравия желаю! Да, конечно, я на связи...
Мы с Олей слышали только обрывки фраз, но по тому, как стремительно менялся цвет лица Игоря — с красного на землисто-серый, а потом на меловой — было понятно всё. Сцена напоминала замедленную съемку крушения поезда.
— Но... Виктор Андреевич... Почему? Я же... Это какая-то ошибка... Какое несоответствие корпоративной этике? Я дома... Как уволен? Прямо сейчас? По статье?! За утрату доверия?!
Он слушал еще минуту, не в силах вымолвить ни слова. Потом телефон просто выпал из его ослабевшей руки и с глухим, мокрым стуком упал прямиком в тарелку с холодцом. Студенистая масса брызнула во все стороны.
— Что случилось, Игорек? — ласково спросила я, подвигая к себе розетку с остатками деликатеса. — Неужели незаменимость имеет срок годности?
Он поднял на меня взгляд. В глазах плескался животный ужас пополам с полным непониманием происходящего.
— Он... он сказал, что я уволен. Сказал, что ему доложили... что я хамло и быдло. И что... — он сглотнул, глядя на меня с суеверным страхом, будто я ведьма. — Что я обижаю женщину, которую он уважает больше, чем весь совет директоров вместе взятый.
Оля медленно подняла голову. В ее глазах, обычно потухших и испуганных, впервые за вечер зажегся огонек интереса и осознания.
— Мама? Ты знаешь его начальника?
— Мы учились вместе, дочка, — я пожала плечами, спокойно намазывая масло на аккуратный, тонкий кусочек багета. — Витя всегда был джентльменом и ценил порядочность. Не то что некоторые самозванцы.
Игорь вскочил, опрокинув стул. Грохот заставил звякнуть посуду в серванте.
— Вы... Вы это специально! Вы мне жизнь сломали! Куда я теперь пойду?! У Коршунова связи везде, мне теперь волчий билет выписан! Вы хоть понимаете, что натворили?!
— Ну почему же сломала? — я отправила в рот бутерброд с икрой. Вкус был божественный — солоноватый, насыщенный, вкус справедливости. — Я просто дала тебе возможность проявить себя. Ты же говорил: кто работает, тот и ест. Вот и иди. Работай. Ищи. Доказывай свою незаменимость в другом месте.
Он стоял, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег прибоем. Его лицо пошло красными пятнами.
— Оля! Скажи ей! — взвизгнул он, поворачиваясь к жене и ища поддержки. — Твоя мать совсем из ума выжила!
Дочь посмотрела на мужа. Потом на меня. Потом на икру. Она перевела взгляд на жирное пятно на скатерти, на телефон, тонущий в холодце, и на перекошенное злобой лицо человека, которого она боялась потерять.
И вдруг она рассмеялась. Не истерично, а легко, свободно, словно сбросила с плеч мешок с камнями.
— Знаешь, Игорь... — она взяла со стола тарелку с холодцом, в котором все еще плавал, мигая экраном, его телефон, и протянула ему. — Забирай. И иди. Мама права. Тебе энергия нужна. Для поиска новой работы и нового жилья. А нам с мамой и тут хорошо, без хамства.
— Ты меня выгоняешь? Из-за еды? — прошептал он, не веря своим ушам.
— Я просто освобождаю место, — Оля выпрямила спину, и я увидела в ней себя — ту, молодую и сильную. — Для нормальных людей и спокойной жизни.
Игорь схватил телефон, весь в дрожащем мясном желе, выругался сквозь зубы и выбежал в коридор. Через минуту хлопнула входная дверь, да так, что с потолка посыпалась штукатурка.
В квартире воцарился покой. Но это был не тот вакуум напряжения, что висел здесь последние годы. Это был настоящий, живой уют, пахнущий мандаринами, хвоей и надеждой.
Я посмотрела на дочь.
— Шампанское будем открывать? Или сначала чай?
— Будем, мам, — Оля потянулась к вазочке и взяла бутерброд. — Можно мне... тот самый?
— Тебе — нужно, — твердо сказала я, накрывая ее ладонь своей. — Икры много. На нас двоих точно хватит. А Витю надо будет все-таки пригласить в гости на днях. Он, кажется, до сих пор любит оливье с яблоком и хорошие песни.
Мы сидели на кухне, жевали бутерброды и слушали, как за окном запускают первые праздничные фейерверки. Пятно на скатерти, конечно, осталось, напоминая о битве. Но я знала, что завтра я его отстираю. А если нет — куплю новую, еще красивее. Главное, что самый крупный и грязный мусор из нашего дома мы уже вынесли.
Через неделю Виктор действительно приехал. С огромным букетом хризантем и, конечно, банкой икры. Оля смотрела на нас и улыбалась, впервые за долгое время не вздрагивая от резких звуков. А Игорь, как я слышала от соседки, устроился курьером — говорит, полезно для здоровья, много свежего воздуха и никакой ответственности. Каждому свое.