Дождь барабанил по крыше автомобиля, создавая ритмичный, почти гипнотический звук, который обычно убаюкивает, но сейчас лишь подчеркивал напряженное ожидание внутри салона. Лина крепче сжала руль, чувствуя знакомую вибрацию двигателя «Форда», который верно служил ей уже четвертый год. Трасса Москва — Тверь промелькнула словно во сне, серая лента асфальта, размытая потоками воды, уходила назад, оставляя позади решенные проблемы и подписанные контракты.
Командировка, которая по всем прогнозам должна была растянуться на долгую, утомительную неделю, завершилась рекордно быстро. Заказчик, крупный производственник из Верхневолжья, оказался на удивление сговорчивым человеком, ценящим время и конкретику. Вместо трех дней согласований и бесконечных правок в договоре, все вопросы были закрыты за одни сутки. Бумаги лежали на пассажирском сиденье, в аккуратной кожаной папке, пахнущей свежей печатью и успехом.
Лина прижала телефон плечом к уху, стараясь не отвлекаться от дороги, несмотря на то, что до дома оставалось всего ничего. Пальцы левой руки нервно перебирали край руля, а правая перехватывала пакет с бумажным кульком, внутри которого уютно расположились эклеры. Она специально сделала крюк, подъехав к вокзалу, чтобы зайти в любимую кондитерскую «Сладкая жизнь». Это был маленький ритуал, который она соблюдала почти всегда, когда возвращалась из поездок. Антон обожал эти эклеры с заварным кремом и шоколадной глазурью, и Лине хотелось порадовать мужа неожиданным подарком. Командировка должна была затянуться, они даже обсуждали, что она вернется только в выходные, но судьба распорядилась иначе. Лина даже поймала себя на мысли, что рада этому сюрпризу. Девять лет совместной жизни — срок немалый, за который быт иногда съедает романтику, превращая отношения в привычное соседство. Но ей все еще было приятно видеть его лицо, когда она достаёт из сумки что-нибудь вкусное, видеть этот детский блеск в глазах, который появлялся у него только тогда, когда речь заходила о десертах.
— Мам, я уже подъезжаю, — голос звучал немного устало, но в нем сквозило удовлетворение. — Из Твери, да. Быстро всё решили, договор подписали за день вместо трёх. Представляешь, даже не пришлось ночевать в отеле.
На том конце провода послышался голос матери, Людмилы Фёдоровны. Она всегда волновалась, когда Лина была в дороге, даже если дочь была уже взрослой женщиной с собственным ребенком и карьерой.
— Слава богу, дочка. А то я места себе не находила. Погода ведь мерзкая, ливень как из ведра. Ты аккуратно там, не гони.
— Да всё нормально, мам. Дорога сухая почти, только ближе к городу лужи.
— Соня как? — спросила она, обходя очередную глубокую лужу у подъезда, в которой отражались серые облака. Машина медленно ползла по двору, шины шуршали по мокрому асфальту.
— Нормально, купались сегодня. Ты когда за ней приедешь? — голос матери стал чуть строже, напоминание о договоренностях, которые нельзя нарушать.
— В субботу, как договаривались. Не волнуйся, я помню. Ладно, мам, устала с дороги, глаза слипаются, позже перезвоню, хорошо?
— Хорошо, дочка. Заезжай, если что, чайком напою.
— Спасибо, мам. Люблю тебя.
Она убрала телефон в держатель на панели приборов и заглушила двигатель. Тишина наступила мгновенно, нарушаемая лишь стуком дождя по металлу. Лина выдохнула, чувствуя, как напряжение последних дней медленно отпускает плечи. Она взяла пакет с эклерами, проверила, на месте ли сумка с документами, и вышла из машины. Воздух был свежим, пахло озоном, мокрой пылью и цветущей липой, которая росла у третьего подъезда.
Ключ мягко провернулся в замке, механизм сработал безупречно, как и всегда. Лина толкнула дверь и шагнула в прохладную полутьму прихожей. Здесь пахло привычным запахом их дома — смесью древесного лака, какого-то неуловимого мужского одеколона и чистоты. На коврике у двери стояли кроссовки Антона. Лина замерла на секунду. По средам он обычно задерживался в офисе допоздна, у них были планерки, отчеты, совещания. Это было правилом, которое не нарушалось месяцами. Почему он дома? Она скинула туфли, поставила их на полку и прошла по коридору. Паркет слегка скрипнул под ее ногами — старый скрип, к которому они так и не привыкли за девять лет.
Она остановилась на пороге кухни и замерла. Картина, которая открылась перед ней, не вписывалась в привычную реальность. За столом сидел муж в домашнем халате — мягком, махровом, который Лина подарила ему на прошлый Новый год. Напротив него сидела соседка Светлана из тридцать второй квартиры. На столе стояли две чашки кофе, от которых поднимался легкий пар, и блюдце с печеньем. Лина узнала это печенье сразу — оно было импортным, дорогим, тем самым, которое она покупала только для особых гостей и праздников, храня в дальнем шкафу.
В воздухе повисло напряжение, густое и липкое, как мед. Светлана подняла глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на испуг. Антон дернулся, словно его ударили током, и неловко махнул рукой, расплескав кофе на стол. Темная жидкость растеклась по светлой скатерти, оставляя некрасивое пятно.
— Фу, Лина! Напугала! — голос у него сорвался на фальцет. — Чуть сердце не остановилось! Ты чего так тихо ходишь?
Светлана побледнела, ее пальцы нервно вцепились в край фарфоровой чашки, костяшки побелели. Она выглядела растерянной, словно школьница, пойманная директором за курением в туалете. Муж прижал ладонь к груди, потом уставился на Лину широко открытыми глазами, в которых читалось недоумение и попытка быстро сообразить, что говорить.
— Ты чего так рано? — спросил он, и в его голосе проскользнула нотка обвинения, словно она виновата в том, что нарушила их планы своим возвращением. — Ты же через два дня должна была приехать. Мы не ждали.
Светлана вскочила, резко отодвигая чашку так, что ложка звякнула о блюдце.
— Ой, Лина! Привет! — она засмеялась, но смех вышел натужным, нервным. — Я тут шуруповёрт занесла, Антон давал карниз прикрутить в ванной. Спасибо ещё раз за инструмент! — она уже пятилась к двери, хватая свою сумочку. — Ну ладно, побегу, дел полно. Муж скоро с вахты звонить будет, надо ужин готовить.
Каблуки простучали по коридору, громко и отрывисто, словно выстрелы. Хлопнула входная дверь, отрезая их от внешнего мира. Лина стояла неподвижно, глядя на чашку, стоявшую перед местом Антона. На краю фарфора остался отчетливый розовый след помады. Яркий, вызывающий оттенок, который Светлана любила носить. Лина знала это, они иногда пересекались в лифте.
— Чего стоишь? — Антон поднялся, сунул руки в карманы халата, пытаясь придать себе небрежный вид. — Есть будешь? Я макароны варил, еще горячие.
Лина медленно перевела взгляд на него.
— Кофе с соседкой пьёшь среди дня? — голос звучал ровно, без эмоций, что было даже страшнее, чем если бы она начала кричать.
— А что такого? — Антон пожал плечами, избегая смотреть ей прямо в глаза. — Зашла на минуту, инструмент вернуть. Я предложил кофе, неудобно же было не угостить. Нормальные соседские отношения, Лин. Ты же знаешь, как я к соседям отношусь.
Он говорил быстро, чуть громче обычного, слова сливались в сплошной поток оправданий. Лина поставила пакет с эклерами на стол, рядом с чашками, прямо на пятно от кофе. Коробка медленно намокала.
— Тебе привезла. Любимые. Из «Сладкой жизни».
Антон глянул на коробку, потом на неё. В его взгляде не было радости, только смущение и желание быстрее замять тему.
— Спасибо. Ты устала, наверное. Дорога долгая. Иди в душ, расслабься, я пока уберу тут.
Он уже собирал чашки, звенел ложками в раковине, включал воду, создавая шумовую завесу. Лина смотрела ему в спину и чувствовала что-то странное — не злость, не ревность даже. Какое-то глухое несовпадение. Как будто картинка сдвинулась на полсантиметра и всё стало чужим. Знакомые очертания кухни, привычный халат, звук воды — всё было на месте, но суть изменилась. Воздух стал разреженным, трудно было сделать полный вдох.
В ванной она стояла под горячей водой, пока кожа не покраснела, пока пар не заполнил все пространство. Вода стекала по лицу, смешиваясь с чем-то другим, но Лина не плакала. Она пыталась убедить себя: шуруповёрт, карниз, кофе — всё объяснимо. Соседка замужем, у неё своих проблем хватает. Правда, муж её вечно по вахтам мотается, месяцами дома не бывает, и Светлана часто жаловалась на одиночество в общих чатах дома. Антон просто растерялся, не ожидал её так рано. Он всегда терялся, когда что-то шло не по плану.
Но внутри, где-то глубоко под ребрами, сидел холодный червячок сомнения. Он шевелился, напоминая о себе каждым ударом сердца.
Когда вышла, завернувшись в полотенце, он сидел на диване в гостиной с телефоном. Экран освещал его лицо синеватым светом. Поднял глаза, улыбнулся криво, натянуто.
— Отошла? Вода нормальная?
— Угу. — Лина села рядом, вытирая волосы полотенцем. Капли падали на плед. — А ты чего дома? Среда же. У вас же совещание было.
— Комиссия приехала, внеплановая проверка, — он быстро нашёлся, слишком быстро. — Нас пораньше отпустили. Представляешь, первый раз за полгода. Повезло.
— Надо же. Раньше никогда не отпускали. Ты же говорил, что у них там жесткий контроль.
— Ну вот, бывает. Видимо, всё хорошо проверили, претензий нет.
Он смотрел в телефон, листал что-то, но Лина заметила, что он не читает. Пальцы чуть подрагивали, он просто водил по экрану, имитируя деятельность. Лина заметила, но списала на усталость — у него последний месяц вечно завал, дедлайны, нервы. Проект горел, он часто приходил поздно, раздраженный.
— Есть хочешь? — спросил он, не поднимая головы.
— Не особо. Устала просто. С дороги хочется только спать.
— Тогда ложись, я попозже приду, мне ещё документы посмотреть надо.
Она ушла в спальню, легла поверх одеяла. Смотрела в потолок, где была маленькая трещинка, которую они обещали заделать еще прошлой весной, но так и не дошли руки. Теперь, глядя на неё, Лина думала, что трещина была не только на потолке. Что-то сломалось, а она не понимала что именно. Как механизм, который работает, но издает странный звук.
Утром, собирая его вещи в стирку, Лина действовала на автомате. Вытряхивала карманы, проверяла, нет ли там мелочи, чеков, салфеток. Антон вечно забывал там всякую ерунду. Пальцы нащупали что-то плотное, шуршащее. Она вытащила два билета в кино. Бумага была теплой от его тела. «Премьер-зал», седьмой ряд, места рядом. Дата — прошлая пятница.
Лина держала билеты и не могла оторвать взгляд. Буквы расплывались, но цифры были четкими. Они с Антоном не были в кино два года. Всё времени не хватало — то работа, то Соня, то ремонт, то усталость. Когда последний раз ходили? На «Мстителей», кажется. Тогда Соня осталась с бабушкой, и они устроили себе свидание. А тут два билета на вечерний сеанс. Прошлая пятница, девятнадцать тридцать.
Она вспомнила тот вечер vividly, как будто это было вчера. Сидела допоздна с квартальными отчётами, цифры плыли перед глазами, спина ныла от неудобного кресла. Антон позвонил около семи, голос был уставшим: «Задержусь, у нас тут завал, начальство требует отчет к утру». Она ещё пожалела его — бедный, опять сидит в офисе, даже поесть нормально не сможет. Заказала ему доставку, которую он потом якобы забрал в офисе. А он, выходит, в это время был в кино. И не один. Места рядом. Для двоих.
Билеты она положила на полку в коридоре, под стопку счетов за квартиру. Не стала прятать, не стала выбрасывать. Пусть лежат. Как вещдок. Постирала джинсы, развесила на сушилке, приготовила завтрак. Каша варилась медленно, пузырилась на огне. Когда Антон вышел на кухню, потягиваясь и зевая, спросила как бы между делом, наливая себе чай:
— Ты в пятницу в кино ходил?
Он замер с чашкой в руке. На секунду, не больше — но она заметила. Мышцы на шее напряглись, взгляд стал стеклянным.
— А, это... С Лёхой ходили, после работы. Коллега новый, я его приглашал. Комедия какая-то тупая, тебе бы не понравилось. Смех сквозь слезы.
— Понятно. Лёха.
Лина отвернулась к плите, помешивая кашу. Лёха. Значит, Лёха. Можно позвонить, проверить, но она уже знала — врёт. По голосу, по паузе, по тому, как он слишком быстро уткнулся в телефон, спасаясь от её взгляда. И ещё по тому, как не предложил ей сходить вместе — раньше бы обязательно сказал «давай в следующий раз вдвоём, тебе понравится». А теперь молчание. Стена.
Днём она пыталась работать удалённо, но цифры расплывались перед глазами. Отчёт не шел, мысли возвращались к билетам. Закрыла ноутбук, села у окна. Смотрела на двор, где мамочки катали коляски, где старик выгуливал таксу, и думала: может, она всё придумывает? Может, это правда Лёха, правда комедия, правда просто соседка с шуруповёртом? Паранойя? Стресс после командировки?
Но внутри уже поселилось что-то тяжёлое. Как камень под рёбрами. Он давил при каждом вдохе.
Вечером в пятницу они ехали за Соней. Антон вёл молча, вцепившись в руль так, что пальцы побелели. Лина смотрела в окно на пролетающие фонари, которые сливались в световые полосы. Между ними на сиденье лежала её сумка — как граница, как демаркационная линия.
Раньше они болтали в машине. Обсуждали Соню, планы на выходные, вспоминали что-то смешное из её детства, сплетничали про общих знакомых. Сейчас — тишина и радио вполголоса. Какая-то попса, которую оба не любили, но никто не переключал. Лина покосилась на мужа. Желваки на скулах ходили ходуном, взгляд жестко смотрел в дорогу, профиль казался чужим, каменным.
— Устал? — спросила она, нарушая молчание.
— Есть немного. Пробки.
И всё. Раньше он бы пожаловался на начальника, рассказал про завал, про идиотов из соседнего отдела, про то, как машина барахлит. А теперь — два слова и молчание. Лина отвернулась к окну, чувствуя, как между ними натягивается что-то невидимое. Тонкое, холодное, как струна, которая вот-вот лопнет.
Мать встретила их на крыльце. Она вышла в старом кардигане, несмотря на вечернюю прохладу. Соня выскочила следом, радостная, звонкая, повисла на Лине:
— Мам, я по тебе соскучилась! Ты долго была!
— Я тоже, зайка. — Лина прижала дочку к себе, вдыхая запах её волос. Детский шампунь с клубникой, солнце, ветер. Этот запах был самым лучшим лекарством. — Как отдохнула?
— Супер! Мы с бабушкой пирожки пекли, и варенье варили, и на речку ходили! Я даже рыбу видела! Большую!
Пока Антон грузил сумки в машину, молча, без привычных шуток, мать отвела Лину в сторону, к старой яблоне у забора. Ветви скрипели на ветру.
— Ты какая-то замученная. Бледная вся, синяки под глазами. Что-то случилось? — мать смотрела пристально, её глаза, такие же как у Лины, видели насквозь.
— Да ничего, мам. Работы много, командировка эта вымотала... Нервы.
— Точно? А то смотрю — сама не своя. Как будто что-то стряслось. Антон чего такой хмурый?
— Устал тоже. Работа.
— Точно. Всё нормально.
Мать смотрела недоверчиво, но не стала давить. Лина была благодарна ей за это. Не сейчас. Не готова ещё говорить вслух. Произнести вслух — значит сделать реальностью.
— В понедельник Соню в лагерь везём, — сказала она, меняя тему. — Две недели, до конца июля. Ей нужно на воздух, а мне работать надо.
— О, здорово! — Соня запрыгала рядом, дёргая Лину за рукав. — Там Настя будет, и Полина, и мы будем в речке купаться каждый день! Вожатая сказала, что поход будет!
— Только слушайся вожатых, — мать погладила внучку по голове. — И панамку надевай на солнце. А то сгоришь, как в прошлом году.
— Ба-а, ну я уже большая! Мне семь лет!
Обратно ехали втроём. Соня щебетала про лагерь, про подружек, про то, как бабушка пекла пирожки с вишней и у неё сок тёк по рукам. Лина слушала, кивала, вставляла «угу» и «здорово», а сама думала о билетах в кино, о чашке с помадой, о том, как муж дёрнулся при её вопросе. И о том, как он сейчас не вступает в разговор — раньше бы подшучивал над Соней, щекотал её, а теперь молчит, смотрит на дорогу, словно хочет быстрее доехать и сбежать.
В субботу с утра Лина затеяла уборку. Нужно было занять руки, чтобы не думать. Мыла полы, протирала пыль, разбирала шкафы. Руки работали сами, а голова была где-то далеко. Соня смотрела мультики в своей комнате, Антон ушёл «по делам» — не сказал по каким, просто хлопнул дверью. Исчез на весь день.
Около двенадцати раздался звонок в дверь. На пороге стояла свекровь — Тамара Ивановна, в бежевом плаще и с пакетом яблок. Она выглядела торжественно, словно на прием к врачу.
— Мимо проезжала, думаю — загляну. Сонечку повидаю, пока в лагерь не уехала. А то Антоша сказал, вы собираетесь.
— Проходите, Тамара Ивановна.
Из комнаты выскочила Соня, услышав голос.
— Бабушка Тома!
— Сонечка, солнышко моё! — свекровь присела, обняла внучку, расцеловала в обе щёки. — Как выросла-то! Дай посмотрю на тебя. Красавица! В маму пошла, в глаза.
Соня крутилась, довольная, показывала новую заколку, рассказывала про лагерь. Тамара Ивановна слушала, кивала, гладила её по голове. С внучкой она была другой — мягкой, тёплой, любящей. Не то что с Линой. С невесткой отношения всегда были прохладными, натянутыми. Тамара Ивановна считала, что Лина слишком много работает, мало внимания уделяет дому и мужу.
— Ну беги, поиграй, — сказала она наконец. — Мы с мамой чаю попьём.
Соня убежала к себе. Свекровь прошла на кухню, окинула взглядом влажный пол, сдвинутые стулья, тряпку в руках у Лины.
— О, убираешься. Правильно-правильно. Антоша мой чистоту любит, я его с детства приучала. Бывало, не уберёт комнату — никаких гулянок, никаких мультиков. Зато теперь порядок ценит. Мужчина должен жить в чистоте.
Лина молча выжала тряпку в ведро, вода была мутной.
— А ты что-то неважно выглядишь, — продолжала Тамара Ивановна, усаживаясь за стол и расправляя складки на плаще. — Не заболела? Антоше нельзя болеть рядом, у него работа важная, он кормилец. Нервы беречь надо.
— Я в порядке. Просто устала.
— Ну смотри. Чаю сделаешь? Зелёный есть? Он полезнее.
Лина поставила чайник. Свекровь достала из пакета яблоки, разложила на столе — красные, с жёлтыми бочками, красивые, наливные.
— Это вам. Из деревни привезли, свои, без химии. Сонечке полезно, а то вы тут в городе одной химией питаетесь. Вон, Антоша худеть начал, смотрю.
— Спасибо.
Тамара Ивановна ещё полчаса рассказывала про соседей, про давление, про то, какой Антон был хороший мальчик и как все девочки в классе на него заглядывались. Как она жертвовала собой ради него. Лина кивала, подливала чай и ждала, когда та уйдёт. Каждое слово про «золотого сына» скребло внутри, как наждачная бумага. Она вспоминала билеты в кино. Знала ли свекровь? Вряд ли. Но этот тон, эта уверенность в исключительности сына раздражали.
После обеда, когда свекровь наконец ушла, оставив после себя запах дорогих духов и яблок, Лина позвонила Рите. Подруге, с которой они знакомы еще с института.
— Слушай, мне поговорить надо. Ты можешь заехать? Срочно.
— Что-то случилось? — В голосе Риты прозвучала тревога. Они не виделись пару недель.
— Приезжай. Расскажу. Не по телефону.
Рита приехала через час. Они сели на кухне, закрыли дверь, чтобы Соня не слышала. Было слышно, как она разговаривает с куклами в своей комнате, придумывая им сложные судьбы.
— Короче, — Лина сжала чашку обеими руками, собираясь с мыслями. Чай остыл. — Я нашла билеты в кино. Два. На прошлую пятницу, вечерний сеанс. А он мне в тот вечер звонил, говорил — на работе задержусь. Завал, отчеты.
Рита молчала, смотрела в стол, перебирая край скатерти.
— И ещё. Приехала из командировки раньше, а у нас на кухне соседка сидит. Кофе пьют, печенье моё едят. Он дёрганый весь, побледнел, а она выскочила как ошпаренная. Сказала, шуруповёрт пришла вернуть.
— Какая соседка? — Рита подняла глаза.
— Светлана, этажом выше. Муж у неё на вахтах вечно. Одна сидит.
Рита замерла с чашкой в руке. Лицо её изменилось, стало серьезным.
— Высокая такая, крашеная блондинка? Вечно в узких юбках?
— Да. А ты откуда...
Рита вздохнула, опустила глаза. В них было что-то виноватое.
— Лин, я не хотела говорить. Думала, может, показалось, может, неправильно поняла... — она запнулась, выбирая слова. — Я их видела. В «Хлеб и Соль», недели две назад. Сидели в углу, в дальнем зале. Он ей руку держал. Не просто так положил — держал. Поглаживал. И смотрели друг на друга... так не смотрят коллеги.
Лина почувствовала, как внутри что-то обрывается. Не боль — пустота. Холодная, звенящая тишина. Мир вокруг потерял цвета. Звук холодильника стал оглушительным.
— Почему не сказала? — голос прозвучал хрипло.
— Не была уверена. Думала, может, по работе знакомая, может, клиентка... — Рита развела руками. — Прости. Надо было сразу. Я боялась разрушить всё.
Лина встала, подошла к окну. Во дворе дети качались на качелях, кто-то выгуливал собаку, старушка на лавке кормила голубей. Обычный субботний день. Жизнь продолжалась, несмотря на то, что её мир рухнул.
— Неужели он предал? — сказала она тихо, не оборачиваясь. — Не могу поверить. Девять лет вместе... Соня. Как он мог?
— Лин, не торопись с выводами, — Рита подошла, положила руку ей на плечо. Рука была теплой, живой. — Мало ли что бывает. Совпадения всякие, знаешь... У вас же семья, Сонька. Но присмотреться стоит. Понаблюдай за ним. Не руби с плеча, пока не узнаешь точно.
Лина кивнула, не отрывая взгляда от окна. В понедельник они повезут Соню в лагерь. Вдвоём, как нормальная семья. А там видно будет.
В понедельник утром Соня не могла усидеть на месте. Бегала по квартире, проверяла рюкзак, пересчитывала купальники, фонарик, книги.
— Мам, а там правда речка рядом? А костры будут? А Настя точно приедет? А вожатая добрая?
— Точно, зайка. Успокойся, всё будет хорошо. Тебе понравится.
Антон вынес сумки к машине, молча завёл двигатель. Лина села рядом, Соня устроилась сзади, прижимая к себе плюшевого зайца — подарок отца на прошлый день рождения.
Лагерь встретил их гомоном детей и запахом сосен. У ворот толпились родители, вожатые в ярких футболках распределяли детей по отрядам. Соня сразу увидела подружку, замахала рукой:
— Настя! Настя, я тут!
Пока Лина оформляла документы в штабе, Антон стоял в стороне, курил. Потом к нему подошла молодая воспитательница — невысокая, с короткой стрижкой и ямочками на щеках. Лина обернулась, услышав смех мужа. Антон улыбался девушке, что-то рассказывал, жестикулируя. Глаза блестели, плечи расправились. Он выглядел живым, настоящим.
С ней он уже давно так не разговаривал. С ней — сухие ответы, усталый взгляд, вечное «отстань», «не сейчас», «я занят». А тут — шутки, обаяние. Тот самый Антон, в которого она когда-то влюбилась девять лет назад. Тот, кто дарил цветы без повода и носил её на руках.
Лина смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то рвётся. Не ревность — горечь. Значит, он умеет быть лёгким, весёлым. Просто больше не с ней. Энергия есть, но она направлена не в их семью.
Обратно ехали молча. Антон насвистывал, барабанил пальцами по рулю. Лина сжимала руки на коленях, впиваясь ногтями в ладони, пока не почувствовала боль.
— Ты чего такая невесёлая? Устала? — спросил он, заметив её молчание.
Она промолчала, глядя в окно. Лес промелькнул зелёной стеной.
Дома она достала из шкафа бутылку вина — ту самую, которую берегли на годовщину. Дорогое, красное. Поставила на стол, открыла. Пробка вылетела с хлопком. Антон вошёл на кухню, увидел её лицо и остановился в дверях.
— Что случилось? Опять что-то не так?
— Рита вас видела. В «Хлеб и Соль». Ты держал её за руку. — Лина смотрела ему прямо в глаза.
Он побледнел. Сел на стул, потёр лицо ладонями, словно пытаясь стереть усталость.
— Лина, это не то, что ты думаешь...
— А что это? Объясни. Мне интересно послушать версию про шуруповёрт и коллегу Лёху.
— Светка, она... у неё проблемы, муж вечно на вахтах, ей поговорить не с кем. Депрессия у неё. Я просто поддержал. Как друг.
— В ресторане. За руку. Пока я дома с отчётами сидела. Пока я думала, что ты работаешь на благо семьи.
Он молчал. Рвал салфетку на мелкие кусочки, бумага сыпалась на стол белым снегом.
— Ничего не было, — сказал наконец. — Клянусь тебе, Лина. Физически ничего не было. Просто разговор.
— Не верю. Доверие как стекло. Разбил — не склеишь.
Лина встала, прошла к окну. Во дворе мальчишки гоняли мяч, орали что-то друг другу. Жизнь кипела.
— У тебя день на сборы. Квартира моя, от бабушки. Оформлена на меня. Можешь к маме, можешь к ней — мне всё равно. Но здесь ты жить не будешь.
— Ты серьёзно? Из-за одного ужина? Из-за рук? — он вскочил, голос повысился. — Ты с ума сошла!
— Из-за вранья. Ты врёшь мне в лицо уже не знаю сколько времени. Хватит. Я не хочу быть дурой.
— Лина, подожди, давай поговорим нормально... У нас же дочь!
— Нормально? Ты думаешь, я наивная дурочка, буду на всё глаза закрывать? У нас дочь. И именно поэтому я не хочу, чтобы она видела, как отец врёт матери.
— У нас дочь! Остановись! Подумай о ней!
— Вот именно — у нас дочь. А ты повёл себя как последний подлец. — Она встала, упёрлась руками в стол. — Всё. Я больше не собираюсь это обсуждать. Собирай вещи и проваливай. Пока я не вызвала полицию.
Он ушёл через час. Собрал сумку, хлопнул дверью так, что задрожали стекла. Лина сидела на кухне, слушая тишину. Тишина была звонкой, непривычной. Потом взяла ключи и поехала к матери. Ночевать здесь она не могла.
Людмила Фёдоровна открыла дверь, посмотрела на дочь и всё поняла без слов. Вид у Лины был такой, словно она прошла через войну.
— Заходи. Чайник поставлю. Успокоительное есть.
Лина сидела в своей старой комнате, где ещё остались обои с ромашками. Детство. Тогда всё было просто — хорошие и плохие, правда и ложь. Черное и белое. А теперь... оттенки серого, в которых можно утонуть.
Мать принесла чай, села рядом на край кровати.
— Расскажешь?
Лина рассказала. Про соседку, про кино, про ресторан. Про то, как он смеялся с воспитательницей, а с ней молчит месяцами. Про то, как свекровь хвалила его за чистоту, пока она мыла полы в одиночестве.
Мать слушала, кивала. Потом вздохнула, тяжело, с надрывом.
— Знаешь, я ведь тоже через это прошла. Твой отец... Было дело, лет двадцать назад. Нашла у него в кармане записку. Простила тогда. Ради тебя, ради семьи. Думала, перебесится.
— И что? — Лина подняла глаза.
— И жалела потом. Каждый день жалела. Он знал, что я проглочу, что я никуда не денусь — и не уважал. До самой смерти не уважал. Пил, гулял, а я терпела. Ради «статуса семьи». Не повторяй моих ошибок, дочка.
Лина молчала, грея ладони о тёплую чашку. Тепло распространялось по рукам, но внутри было холодно.
— Я не говорю, что делать, — добавила мать. — Просто чтобы знала, как бывает. Терпение не всегда добродетель. Иногда это слабость.
Вечером Лина вернулась домой. Квартира казалась пустой и тихой. На вешалке не было его куртки, в ванной — его бритвы, зубной щетки. Она прошлась по комнатам, трогая вещи. Странное чувство — вроде всё то же самое, а что-то изменилось. Воздух стал другим. Свободным.
Антон позвонил в тот же вечер. Потом ещё раз, и ещё. Лина смотрела на экран и не брала трубку. Пошли сообщения: «Давай поговорим», «Это недоразумение», «Подумай о Соне», «Я люблю тебя».
На следующий день он позвонил с чужого номера. Она машинально ответила.
— Лина, пожалуйста. Дай шанс. Ради дочери. Я всё осознал.
— Шанс был, Антон. Ты его потратил на Светку. И на враньё.
— Я всё исправлю, клянусь... Я уйду от неё, я...
— Нет. Поздно.
Она нажала отбой. И почувствовала, как что-то закрылось внутри. Жалость, сомнения, страх одиночества — всё ушло. Осталась только твёрдость. Как стальной стержень.
Потом были цветы у двери — огромный букет роз. Она отдала его соседке снизу, которая всегда мечтала о цветах. Он караулил её у подъезда после работы — она проходила мимо, не останавливаясь, словно его не существовало. Писал длинные сообщения — она удаляла не читая. Блокировка во всех мессенджерах стала спасением.
Через две недели Соня вернулась из лагеря. Загорелая, с ободранными коленками и кучей историй. Вечером, когда Лина укладывала её спать, дочь спросила, глядя на пустую сторону кровати:
— Мам, а где папа? Почему он не приехал меня встречать? Он обещал мороженое.
Лина села на край кровати, погладила её по волосам. Как объяснить семилетнему ребенку, что любовь заканчивается? Что взрослые бывают слабыми?
— Папа теперь живёт в другом месте. Но он тебя любит и будет видеться с тобой. Мы договорились.
— Вы поссорились? — в глазах появилась тревога.
— Мы... решили жить отдельно. Так бывает у взрослых. Иногда людям лучше жить порознь, чтобы не ругаться.
— А он всё равно мой папа?
— Конечно, зайка. Всегда. Никто не может отнять у тебя папу.
Соня кивнула, обняла своего плюшевого зайца и закрыла глаза. Через минуту она уже спала. Лина сидела рядом, слушая её дыхание.
На следующий день приехала свекровь. Лина открыла дверь, готовясь к скандалу, к крикам, к обвинениям в разрушении семьи. Но Тамара Ивановна была непривычно тихой. Она постарела за эти две недели, словно сдулась.
— Можно войти? — голос дрожал.
— Проходите.
На кухне свекровь долго мешала чай, собираясь с мыслями. Руки тряслись.
— Лина, я не буду защищать сына. Он поступил... — она запнулась, глотнула воздух. — Как дурак. Но может, не стоит рубить с плеча? Семья всё-таки. Ради ребенка.
— Тамара Ивановна, я не мщу. Просто не хочу жить с человеком, который мне врёт. Это не семья — это притворство. Соня видит всё. Я не хочу, чтобы она думала, что так нормально.
Свекровь помолчала, глядя в чашку. Слеза скатилась по щеке, она быстро вытерла её платком.
— Понимаю, — сказала она наконец. — Я сама... много чего натерпелась. Если что-то нужно, звони. Я всегда помогу. Соня — моя единственная внучка, не хочу терять с ней связь. Я буду приезжать.
Лина кивнула.
— Хорошо. Вы всегда желанный гость, Тамара Ивановна. Вы ни в чем не виноваты.
Когда дверь за ней закрылась, Лина долго стояла в прихожей. Ждала злости или торжества, но чувствовала только усталость. И облегчение. Груз свалился с плеч.
Вечером позвонила Рита.
— Ну как ты? Держишься?
— Нормально. Даже хорошо. Тишина... она лечит.
— Ты молодец, Лин. Ты выбрала честность. Это сложно.
Лина улыбнулась, глядя на своё отражение в темном окне.
— Да. Впервые за долгое время. Я выбрала себя.
Она положила трубку и подошла к окну. За стеклом темнело, зажигались фонари. В голове крутились воспоминания — их первое свидание, свадьба, как он носил её на руках через порог этой квартиры. Как радовались, когда узнали про Соню. Как он плакал в роддоме, держа дочку на руках.
Почему? Почему он так поступил с ней, с Соней? Что сломалось, когда, в какой момент всё пошло не так? Может, он просто вырос из этих отношений? Может, ему нужно было самоутверждение? Ответов не было. И возможно, они уже не нужны.
Из комнаты выбежала Соня, обняла её за ноги.
— Мама, ты плачешь?
Лина провела ладонью по щеке — мокрая. Она и не заметила, как пошли слезы.
— Нет, солнышко. Всё в порядке. Это слезы облегчения.
Она присела, обняла дочку крепко, уткнулась носом в её волосы. Пахло детским шампунем и летом.
«Нас больше никто не предаст», — подумала она. — «Мы справимся».
Всё когда-то заканчивается. Даже самые крепкие отношения могут обесцениться в один миг, как фальшивая купюра. Устоять могут лишь те, кто ценит друг друга до конца дней, кто готов работать над отношениями каждый день, а не только по праздникам. А это большая редкость.
Впереди ещё развод, суды, дележ имущества, неприятные разговоры с юристами, раздел имущества. Будет сложно. Будут моменты слабости. Но она справится. Теперь справится. У неё есть работа, которая её уважает. Есть дочь, которая её любит. Есть мать, которая поддержит. И есть она сама — та, которую она почти потеряла за эти девять лет попыток угодить всем.
Лина выключила свет на кухне. Темнота была не страшной, она была уютной. Завтра будет новый день. И он будет её днём.
Она прошла в спальню, легла на кровать. Подушка пахла свежестью, а не чужим одеколоном. Лина закрыла глаза и впервые за месяц уснула быстро, без снотворного, без мучительных мыслей. Ей снилось море, большое и спокойное, и она плыла по нему, уверенно работая руками, зная, что берег рядом.
Утром она проснулась от солнца, бьющего в окно. Соня ещё спала. Лина тихо прошла на кухню, включила кофеварку. Аромат кофе наполнил квартиру. Она взяла чашку, подошла к окну. Внизу уже бегали люди, спешили на работу, везли детей в школы. Обычная жизнь.
Телефон завибрировал на столе. Сообщение от юриста: «Документы готовы, можно подавать». Лина посмотрела на экран, затем отложила телефон. Не сейчас. Сначала кофе. Сначала завтрак с дочкой. Сначала этот момент тишины и покоя.
Она сделала глоток горячего кофе и улыбнулась отражению в стекле. В глазах была усталость, но также и блеск. Блеск человека, который выжил.
День начался. И он обещал быть хорошим.
Лина вернулась к столу, достала ноутбук. Нужно было проверить почту, ответить на письма. Работа ждала. Карьера, которую она строила годами, не рухнула вместе с браком. Она осталась. И это было важно.
Через час проснулась Соня.
— Мам, а что на завтрак?
— Омлет с сыром. И какао.
— Ура! — Соня запрыгала на стул. — А мы сегодня куда пойдем?
— В парк. Покормим уток.
— Здорово!
Они ели завтра в тишине, но это была хорошая тишина. Не напряженная, как с Антоном, а спокойная, наполненная пониманием. Лина смотрела на дочь и думала о том, что главное — это не наличие отца в доме, а наличие любви. А любви у них было достаточно. На двоих.
После завтрака они оделись и вышли. На улице было тепло, солнце грело спину. Лина взяла Соню за руку. Маленькая ладошка доверчиво легла в её ладонь.
— Мам, а мы купим мороженое?
— Купим. Одно. Чтобы не заболело горло.
— Договорились!
Они шли по улице, и Лина чувствовала взгляды прохожих. Обычная семья: мама и дочь. Никто не знал, что вчера здесь была война. Что здесь были слезы и предательство. И это было правильно. Их история теперь принадлежала только им.
В парке они купили мороженое, покормили уток хлебом. Соня смеялась, когда утки хватали крошки прямо с ладони. Лина снимала её на телефон. Эти кадры останутся. Не кадры с праздников, где Антон стоял рядом с натянутой улыбкой, а настоящие моменты счастья.
Вечером, когда Соня уснула, Лина села писать план на следующий месяц. Рабочий план. И личный. В личном плане было всего два пункта: «Быть счастливой» и «Любить Соню». Просто и понятно.
Она закрыла ноутбук. В квартире было тихо. Лина подошла к зеркалу в прихожей. Посмотрела на себя. Да, были морщинки у глаз. Да, глаза усталые. Но взгляд был прямым.
— Всё будет хорошо, — сказала она вслух.
И квартира, казалось, согласилась с ней. Стены перестали давить. Они стали защищать.
Лина выключила свет и пошла спать. Завтра будет новый день. И она будет готова к нему.
Конец истории был только началом. Началом новой жизни. Жизни без лжи. Жизни без компромиссов с совестью. Жизни, где она — главная героиня, а не второстепенный персонаж в чужой драме.
И это было самое ценное приобретение после всех потерь. Себя.
Прошло еще несколько месяцев. Осень вступила в свои права. Листья желтели, дни становились короче. Лина получила повышение на работе. Проект, который она вела, был признан лучшим в квартале. На вручении премии она стояла на сцене, держа в руках статуэтку, и смотрела в зал. В зале сидела мать и Соня, которая махала ей рукой. Антона не было. И это не вызывало боли. Вызывало спокойствие.
После церемонии они пошли в ресторан. Не в «Хлеб и Соль», а в новое место, которое Лина хотела попробовать давно. Они смеялись, обсуждали планы на Новый год. Соня хотела ёлку до потолка.
— Мам, а Дед Мороз принесет мне велосипед?
— Если будешь хорошо учиться, — улыбнулась Лина.
— Буду! Я обещаю!
Они ели десерт. Лина заказала эклеры. Те самые. Они были вкусными. Но теперь этот вкус не ассоциировался с болью. Он был просто вкусом сладкого.
Когда они вышли из ресторана, на улице уже стемнело. Фонари горели ярко. Лина взяла такси. В машине играла тихая музыка. Соня уснула на плече у бабушки.
Лина смотрела в окно. Город проплывал мимо, огни сливались в реку. Она думала о том, что жизнь продолжается. Что боль уходит. Что время лечит, но не всё. Некоторые шрамы остаются. Но они напоминают не о боли, а о силе. О том, что ты выстоял.
Такси остановилось у подъезда. Лина разбудила Соню, они поднялись домой. В квартире было тепло. Лина уложила дочь, поцеловала в лоб.
— Спокойной ночи, зайка.
— Спокойной ночи, мама. Люблю тебя.
— Я тоже тебя люблю. Больше всего на свете.
Лина вышла в гостиную. Мать уже уехала к себе, договорились, что она переночует дома, чтобы не утомлять ребенка дорогой. Лина осталась одна. Но она не чувствовала одиночества.
Она налила себе стакан воды, подошла к окну. Внизу, у подъезда, стояла машина. Знакомая. Антон. Он смотрел на окна. Лина знала, что он иногда приезжает, смотрит издалека. Не подходит, не звонит. Просто смотрит.
Она не задернула шторы. Пусть видит. Пусть видит, что свет горит. Что всё в порядке. Что они справляются.
Она отошла от окна. Выпила воду. Поставила стакан на стол.
Завтра будет новый день. И она встретит его с улыбкой.
История Лины — это история многих женщин. История выбора. Выбора между привычным комфортом и честностью. Между страхом перемен и надеждой на лучшее. Она выбрала лучшее. И это был правильный выбор.
Всё когда-то заканчивается. Но всё и начинается. Главное — не бояться начать заново.
Лина выключила свет. В темноте её лицо озарял свет фонаря с улицы. Она улыбнулась.
— Всё будет хорошо, — повторила она.
И на этот раз она знала это наверняка.