— Ты что, не хочешь брать ипотеку? — Алексей сказал это так, будто я отказалась вынести мусор, а не подписать себе пятнадцать лет на горло петлю. — А кто тогда поможет моей маме с квартирой?
Я даже не сразу нашла голос. Он стоял посреди кухни в носках разного цвета, в одной руке телефон, в другой — кружка с чаем. Вид у него был победный, как у человека, который уже всё решил и пришёл просто поставить меня в известность.
— А кто поможет нам? — спросила я. — Мы вообще-то тоже живём в съёмной. И ты это как-то… забываешь.
Он нахмурился, будто я испортила ему праздник.
— Настя, не начинай. Маме тяжело.
— А мне легко? — я усмехнулась. Внутри было не смешно. Внутри было, как в лифте, который сорвался на пару этажей вниз. — У тебя это универсальная отмычка, да? “Маме тяжело” — и можно не думать, не считать, не разговаривать. Можно просто поставить меня перед фактом.
— Я тебя не ставлю, — раздражённо бросил он. — Я объясняю.
— Объясняешь? — я посмотрела на его телефон. Экран мигнул, и там висели какие-то объявления: “двушка”, “новостройка”, “срочная продажа”. — Ты уже выбираешь. Ты уже договариваешься. Ты уже живёшь в этом решении. А я там где? В роли банкомата?
Алексей сделал то, что делал всегда, когда ему становилось неудобно: отодвинул разговор в сторону морали.
— Ты сейчас говоришь ужасные вещи. Это моя мать.
— А я кто? — я почувствовала, как у меня на языке застревает комок, и проглотила его вместе с обидой. — Сотрудница по закрытию твоих семейных дыр?
Он хлопнул ладонью по столу. Не сильно, но достаточно, чтобы кружка дрогнула.
— Она меня одна вырастила! — в его голосе появилось то самое торжественно-постное выражение, как будто он сейчас не про ипотеку, а про подвиг на войне. — Я ей обязан.
— Ты ей обязан — собой. А не мной. Не моими документами и не моей кредитной историей, — я выдохнула. — Ты вообще слышишь, что ты говоришь? Ты хочешь оформить на меня кредит на шесть миллионов.
— Потому что у тебя всё чисто. У меня были просрочки, банк не даст, — он сказал это буднично, будто речь о том, кто сегодня моет ванну. — Это же логично.
Логично. Это слово всегда звучало у него как “конец обсуждения”.
Я медленно села на табурет. В голове щёлкнуло что-то сухое и неприятное — как когда ломаешь старый пластик и понимаешь: назад уже не склеить.
— Нет, — сказала я. Просто. Без театра.
— Что значит “нет”? — он прищурился.
— То и значит. Я не буду брать ипотеку.
Он смотрел на меня так, будто я только что призналась, что потратила его зарплату на лотерею.
— Ты отказываешься помочь моей матери?
— Я отказываюсь помогать тебе делать вид, что у нас семья, — ответила я. — У нас не семья. У нас филиал Нины Петровны, только без вывески.
Имя его матери в воздухе всегда работало как выключатель. Щёлк — и у него менялось лицо.
— Не смей так говорить про маму, — процедил он.
— А ты не смей так говорить со мной, — я тоже подняла голос. И сама удивилась, как спокойно он у меня поднялся, без визга, без дрожи. Просто стал твёрже. — Ты вообще заметил, что последние полгода мы живём не своей жизнью? Ты всё тащишь туда. Деньги, время, внимание. А у нас — “потом”. Всё у нас “потом”.
Он хотел что-то сказать, но телефон снова мигнул уведомлением, и он машинально посмотрел. Вот эта машинальность меня добила больше всего. Не его слова. Не его мать. А то, что в момент, когда рушится наш брак, он всё равно смотрит в экран, как будто там важнее.
Я встала, взяла со стола свою кружку, отнесла к раковине. Руки делали привычное, чтобы голова не разлетелась.
— Настя, ты драматизируешь, — уже мягче сказал он. Так он обычно говорил, когда чувствовал, что перегнул. — Мы же справимся. Платёж будет как аренда.
— “Как аренда” — это сколько? — я обернулась. — Пятьдесят? Шестьдесят? И это “как аренда”, да?
— Пятьдесят два, — сказал он, и в голосе мелькнула гордость: мол, он всё посчитал. — Это нормально.
Я усмехнулась.
— Нормально — это когда мы вдвоём решаем, что нам это надо. А не когда ты приносишь мне готовое: “подпиши”.
Он молчал. И я вдруг поняла, что он не понимает самого простого: он уверен, что я никуда не денусь. Что я поворчу, поплачу в ванной, потом сдамся, потому что “мы же семья”.
Эта уверенность была мерзкой. Она была даже не про его мать. Она была про меня — как про вещь, которая по умолчанию прилагается к нему.
Я всегда знала, что у Алексея есть слабость. И имя у этой слабости — Нина Петровна. Ещё до свадьбы это было видно, как грязь на белой обуви в марте: можно делать вид, что не заметил, но оно всё равно размажется.
Стоило ей позвонить — и он становился другим. Ровно на секунду у него появлялось выражение мальчика, которого сейчас вызовут к доске и спросят то, чего он не выучил. Потом он собирался и начинал действовать: “маме надо”.
— Она одна меня подняла, Настя, — говорил он мне в первые месяцы нашего брака. — Ты просто не понимаешь.
Я понимала. Я пыталась. У меня родители живы, нормальные, они не живут в моей голове. Они звонят по воскресеньям, спрашивают, как дела, и не влезают в наши счета и наш холодильник. Могут привезти яблоки, могут дать банку варенья, могут вообще ничего не привезти — и от этого никто не умирает.
А Нина Петровна… она приносила с собой ощущение, что в комнате становится теснее, даже если она по телефону. Она говорила так, будто весь мир ей должен, а мы просто забыли поставить подпись.
Первое время после свадьбы было тихо. Мы снимали однушку на окраине, в доме, где лифт иногда уезжал без тебя, как обиженный. Я радовалась мелочам: у нас появились свои кружки, свой чай, свои привычки. Алексей был внимательным, смешным, мог ночью встать и принести мне воды. Я думала: вот оно, взрослое счастье — без пафоса.
Пока Нина Петровна не начала “случайно” появляться в нашей жизни всё чаще.
Сначала — “Лёшенька, заедь, помоги”. Потом — “Лёшенька, мне тяжело одной”. Потом — “мы с тобой вдвоём против всего мира были”. Она говорила это с таким надрывом, будто ей вручали медаль. И Алексей на это реагировал так, как реагируют на нажим в больное место: сразу, без вопросов.
Деньги тоже начали уходить туда, как вода в дырявую ванну. То ей “надо в санаторий, давление”, то “шкаф разваливается”, то “кухня совсем старая”. И каждый раз Алексей возвращался домой с видом героя, который спас человечество от катастрофы.
— Лёш, у нас же машина в кредит, — говорила я осторожно. — Мы же хотели копить на первый взнос… на своё.
— Успеем, — отмахивался он. — Маме сейчас важнее.
Вот это “сейчас” длилось месяцами.
А потом случился ужин. Нина Петровна пришла к нам, села, как на заседание. Вилка в руке — как инструмент пытки. Она покрутила её и вздохнула так, будто собиралась объявить о конце света.
— Опять заливает, — сказала она. — Соседка сверху… у неё там что-то течёт, а мне потом жить в разводах. Дом старый, лифт не работает, вонища. Я не могу там больше.
Алексей тут же напрягся.
— Мам, ну что ты… — он наклонился к ней, как к ребёнку. — Всё решим.
Я попробовала вставить хоть что-то разумное.
— Может, управляющая компания? Или… оформить претензию, — сказала я.
Нина Петровна посмотрела на меня так, будто я предложила ей самой таскать мешки цемента.
— Какая компания. Никому ничего не надо. Мне нужна новая квартира. Всё.
И Алексей кивнул. Без паузы. Без “обсудим”. Без “мы подумаем”.
Я тогда ещё надеялась, что потом, когда мы останемся вдвоём, он станет взрослым человеком, поговорит со мной, признает, что это неподъёмно. Но вместо этого он начал листать объявления, сравнивать районы, обсуждать с матерью балконы и этажи.
Меня будто вычеркнули из уравнения.
После нашего сегодняшнего “нет” Алексей ушёл из кухни, громко двигая стулом, как подросток. Я осталась одна, слушала, как в комнате щёлкает его клавиатура — он “занят”, значит, конфликт для него уже закрыт. Он не любил неопределённости: ему проще считать меня “капризной”, чем признать, что он использует меня.
Я пошла в спальню, достала телефон, чтобы написать подруге Ире. Просто пару строк: “Слушай, если что, можно к тебе?” — на всякий случай. И в этот момент на экране всплыло уведомление, которое я сначала даже не поняла.
“Запрос на проверку вашей кредитной истории одобрен.”
Я моргнула. Потом ещё раз. Нажала.
Дальше было ещё одно — сухое, официальное:
“Предварительное одобрение заявки. Назначена встреча в отделении на завтра, 11:30.”
У меня будто выдернули из-под ног пол. Я медленно подняла голову и посмотрела в сторону комнаты, где сидел Алексей. Он что-то печатал, не подозревая, что секунду назад у меня внутри всё стало холодным и пустым.
Он не просто “хотел”. Он уже начал делать.
Я встала и пошла к двери, но остановилась на пороге: руки вдруг перестали слушаться, как будто я держала не телефон, а раскалённый металл.
— Лёша… — позвала я, и голос у меня получился совсем другой. Тише. Опаснее.
Он не обернулся сразу.
— Ну что ещё? — отозвался он раздражённо.
Я посмотрела на уведомления ещё раз, будто надеялась, что они исчезнут. Не исчезли.
— Ты… мои данные куда-то отправлял? — спросила я, и каждое слово давалось как через зубы.
Он наконец повернулся. И на долю секунды — ровно на долю — на его лице промелькнуло то, чего я никогда раньше не видела: испуг.
Испуг мелькнул и исчез — Алексей быстро натянул на лицо привычное выражение человека, который “ничего такого” не делал, и вообще это ты опять драматизируешь.
— Ты… мои данные куда-то отправлял? — повторила я, уже чётче. Телефон дрожал в руке, как у подростка на первом собеседовании.
Он встал, не торопясь. Плечи расправил, будто собирался не объясняться, а выступать.
— Настя, успокойся. Это просто предварительная проверка. Ничего страшного.
— “Просто проверка”, — я посмотрела на него так, что мне самой стало противно от своей доверчивости. — Без моего согласия?
— Ну а как иначе? — он развёл руками. — Ты же сама сказала “нет”. Я понял, что ты упрёшься. А время идёт. Мама ждёт. Надо было хотя бы узнать, дадут ли.
Это “надо было” прозвучало так буднично, что внутри у меня что-то отломилось окончательно. Не треснуло — именно отломилось. Как кусок старого кафеля: держался-держался, а потом просто упал.
— Ты сейчас серьёзно? — тихо спросила я. — Ты решил “хотя бы узнать”, пока я “упираюсь”? Ты вообще слышишь себя?
— Да не делай из этого преступление, — Алексей подошёл ближе. — Я же не кредит взял. Я только… подготовил почву.
— Подготовил почву, — я кивнула. — То есть, ты уже всё подготовил. Осталось только меня продавить.
Он нахмурился.
— Не драматизируй. Ты ведёшь себя как будто я тебе изменил.
Я рассмеялась — резко, без радости.
— Лучше бы изменил, Лёша. Честное слово. Это хотя бы понятно, как называется.
Он побледнел.
— Ты перегибаешь.
— Нет, — сказала я. — Это ты перегибаешь. Ты влез в мои документы, в мою историю, в мою ответственность. Ты полез туда, где я должна была дать “да” сама. А ты решил, что можно без меня.
Он замолчал, но не потому что понял. Потому что подбирал слова, как всегда, чтобы выглядеть прилично.
— Это всё ради мамы, — наконец сказал он с нажимом, будто это оправдание должно было закрыть любой вопрос. — Ты не представляешь, как ей тяжело.
— Ты не представляешь, как мне сейчас, — ответила я. — Хотя нет. Представляешь. И тебе плевать. Потому что “мама”.
Он сжал губы.
— Я не ожидал, что ты такая… — он запнулся, выбирая, как назвать меня так, чтобы потом можно было сделать вид, что он не обзывал. — Такая холодная.
— Я не холодная, Лёша. Я в шоке. Ты только что мне показал, кто ты. Вот и всё.
Телефон снова звякнул — сообщение от банка с адресом отделения. Завтра, 11:30. Удобно. Сервис. Как будто я уже согласилась и просто не успела об этом узнать.
Я выключила экран и положила телефон на стол. Медленно, чтобы не сорваться в крик.
— Завтра ты отменяешь всё это, — сказала я. — И удаляешь мои данные отовсюду, куда ты их сунул.
Алексей поднял брови.
— Ты думаешь, это так просто? Уже назначена встреча. Мне надо было… — он замолчал и добавил раздражённо: — И вообще, почему ты так уверена, что я могу “отменить”? Я ничего не подписывал от твоего имени.
— Ты уже сделал достаточно, — отрезала я. — И если ты сейчас начнёшь юлить, я пойду дальше. Понял?
— Куда “дальше”? — он усмехнулся. — В полицию? Ты серьёзно?
Я посмотрела на него и вдруг поняла: он не боится меня. Он боится только матери. И банка, если банк откажет. А меня — нет. Потому что я для него всегда была удобной функцией: приготовить, поддержать, подставить плечо, подписать.
— Да, — спокойно сказала я. — Если ты решил играть моей жизнью, я буду играть по правилам. Не твоим.
Он резко шагнул ко мне.
— Настя, хватит! Ты ведёшь себя неадекватно!
— Неадекватно — это когда взрослый мужик, тридцать с лишним лет, бегает по команде мамы и влезает в документы жены, — я сказала это ровно, без визга, но каждое слово было как щелчок по коже. — И ещё делает вид, что всё нормально.
Он вдохнул, как будто хотел выдать целую речь, но в этот момент у него зазвонил телефон. Мелодия — противная, стандартная. Он посмотрел на экран — и лицо опять изменилось. Нина Петровна.
Я даже не сомневалась.
— Да, мам, — сказал он сразу мягче. — Нет, всё в порядке… Да… Да, завтра.
Я стояла рядом и слушала, как он превращается в другого человека. В сына. В обслуживающий персонал. В того, кто не умеет сказать “нет” там, где надо.
— Лёшенька, я нашла ещё вариант, — раздался из динамика голос Нины Петровны, такой уверенный, будто она уже сидит в новой квартире и выбирает занавески. — В центре, рядом с поликлиникой. Две комнаты, этаж низкий. Ну конечно дороже, но что делать, жить-то надо.
— Мам, мы завтра идём в банк, — Алексей бросил взгляд на меня, будто предупреждал: не смей вмешиваться. — Всё обсудим.
— Настенька рядом? — спросила она в трубку сладким голосом, от которого у меня всегда чесались нервы. — Дай ей трубочку, я с ней поговорю. Она у нас девочка разумная, всё поймёт.
Алексей уже протягивал мне телефон. Автоматически. Привычка: мама просит — надо.
Я взяла. И впервые в жизни не стала улыбаться из вежливости.
— Слушаю, Нина Петровна.
— Настенька, милая, — она заговорила ласково, как будто мы с ней лучшие подруги. — Я понимаю, ты молодая, тебе хочется своё. Но ты же понимаешь, мне уже не двадцать. Я не могу в том гадюшнике. А Лёша у меня один. Я всю жизнь ему отдала.
— Я слышала эту историю, — сказала я. — Много раз. И каждый раз она звучит так, будто я должна за неё платить.
Пауза. Я прямо почувствовала, как она там сжимает губы.
— Ты что, грубишь? — голос стал холоднее.
— Я говорю прямо, — ответила я. — Ваш сын хочет оформить на меня ипотеку. Без моего согласия он уже отправил мои данные в банк. Вы считаете это нормальным?
— Ой, началось… — она вздохнула театрально. — Настя, ну не делай из мухи слона. Это же семья. Всё общее. Ты же жена.
— Я жена Алексея, а не ваш кошелёк, — сказала я и сама удивилась, как спокойно у меня это получается.
— А ты не забывайся, — в голосе Нины Петровны пропала сладость, осталась сталь. — Ты пришла в нашу семью. И если ты думаешь, что можешь оторвать сына от матери…
— Он сам оторвётся, если захочет, — перебила я. — Но он не хочет. Ему удобно жить в роли спасателя. А вы — удобно сидите на этой роли и давите.
— Ты сейчас обвиняешь меня? — её голос поднялся. — Да я одна его подняла! Я ночами не спала!
— И теперь вы считаете, что имеете право распоряжаться его жизнью и моей тоже?
Она резко выдохнула.
— Послушай меня, девочка. Ты думаешь, ты первая такая умная? До тебя тоже были… — она осеклась на полуслове.
Я замерла.
— “Были” кто? — спросила я тихо.
Секунда молчания. И в этой секунде у меня внутри всё собралась в комок: подозрение, злость, холодная ясность.
Нина Петровна быстро вернула контроль:
— Да никто. Я просто образно сказала. Ты всё перекручиваешь. Ладно, не хочешь — не надо. Но тогда не мешай сыну помочь матери. Он мужчина, он решит.
— Он мужчина? — я посмотрела на Алексея. Он стоял рядом, напряжённый, слушал, и в глазах было то же детское “только бы мама не обиделась”. — Пусть тогда решает сам. На себя. Не на меня.
Я отключила звонок и вернула телефон Алексею. Он схватил его так, будто я отняла у него кислород.
— Ты что наделала?! — прошипел он. — Ты ей нахамила!
— Я сказала правду, — ответила я. — И ты это знаешь.
— Ты специально всё рушишь! — он уже почти кричал. — Ты просто ненавидишь мою мать!
— Я не ненавижу твою мать, — я смотрела прямо. — Я ненавижу твою трусость.
Он замер, как от удара.
— Ты… — начал он, но слова не нашлись. Потому что это было слишком точно.
Ночь прошла без сна. Алексей ушёл в комнату, хлопнув дверью. Я лежала на диване, уставившись в потолок, и прокручивала в голове то самое “до тебя тоже были”.
Были кто? Девушки? Жёны? Он мне говорил, что я первая “серьёзная”. Что до меня — так, ерунда. А Нина Петровна не умеет говорить “образно”. У неё каждое слово — как иголка: либо попадает, либо колет вхолостую, но намерение всегда одно.
Утром Алексей встал рано, сделал вид, что ничего не произошло. Даже предложил кофе. Это было хуже крика. Это было как попытка замазать трещину на стене мокрой салфеткой.
— Я всё равно поеду в банк, — сказал он, не глядя на меня. — Просто поговорю. Узнаю условия.
— Я тоже поеду, — ответила я.
Он поднял глаза.
— Зачем?
— Чтобы лично отменить всё, что ты там “подготовил”.
— Настя, ты устраиваешь цирк, — он сжал челюсть. — Ты понимаешь, как это выглядит?
— Плевать, как это выглядит. Мне важно, как это закончится.
Мы ехали молча. В маршрутке пахло мокрыми куртками и дешёвым освежителем воздуха. На остановках люди ругались, кто-то толкался. Обычная жизнь, в которой чужие проблемы никого не волнуют. А у меня внутри будто шёл суд: я, Алексей и его мать — трое, и каждому нужна победа.
В банке нас встретила девушка в строгой рубашке и с улыбкой, которая приклеена навсегда.
— Анастасия Сергеевна? — она посмотрела в монитор. — Проходите. Предварительное одобрение есть. Вам осталось подтвердить доход и…
— Я ничего подтверждать не буду, — сказала я. — Я не подавала заявку. Я не давала согласия. Я хочу отменить.
Улыбка у девушки дрогнула.
— Подождите… — она посмотрела на Алексея. — А вы кто?
— Муж, — быстро сказал он.
— Муж — не нотариус, — сказала я и вдруг почувствовала, как внутри становится легче от собственной наглости. — Я хочу письменное подтверждение, что эта заявка закрыта и мои данные не используются.
Девушка покашляла.
— Нам нужно заявление… и, возможно, служба безопасности…
— Отлично, — сказала я. — Зовите.
Алексей побледнел.
— Ты что творишь? — прошептал он мне в ухо. — Ты понимаешь, что сейчас будет?
— Пусть будет, — ответила я. — Я устала быть “потом”.
Появился мужчина в костюме. Вежливый, холодный. Спросил, как было получено согласие. Я показала уведомления. Алексей начал мямлить про “семью” и “я просто хотел узнать”. Мужчина слушал, кивал, записывал. И вдруг спросил:
— А скан вашего паспорта кто предоставил?
Я повернулась к Алексею.
Он отвёл взгляд.
И тут меня ударило так, что я чуть не потеряла дыхание.
— Ты… сканировал мой паспорт? — спросила я тихо. — Когда?
Он молчал.
— Когда, Лёша? — повторила я.
Он наконец выдавил:
— Я взял из папки. Он же дома лежит. Ничего такого.
“Ничего такого”. Скан паспорта. Справки. Кредит.
Я сидела в банковском кресле и вдруг увидела нашу жизнь со стороны: как я складываю в ту самую папку документы, доверяя; как он спокойно берёт оттуда то, что ему нужно, потому что “он же муж”; как Нина Петровна потом делает вид, что “ну это же семья”.
Мужчина в костюме сказал:
— Мы заявку закроем. Но вам стоит сменить доступы к личным кабинетам и… — он посмотрел на Алексея так, что тому стало не по себе. — И в будущем оформлять согласия корректно.
Я подписала заявление. Забрала копию. Вышла из кабинета и почувствовала, как у меня дрожат колени — не от страха, а от ярости, которая наконец нашла выход.
Мы вышли на улицу. Ветер ударил в лицо. Алексей шёл рядом, молчал, потом вдруг взорвался:
— Ты довольна?! Ты унизила меня! Ты выставила меня идиотом!
Я остановилась.
— Ты и есть идиот, Лёша, — сказала я тихо. — Только не потому, что хотел помочь матери. А потому, что решил, что меня можно использовать.
Он шагнул ко мне ближе, глаза злые.
— Ты разрушила всё из-за бумажек!
— Нет, — ответила я. — Ты разрушил всё из-за того, что не умеешь быть мужем. Ты умеешь быть только сыном.
— А ты кто такая, чтобы мне указывать?! — он почти задыхался. — Ты пришла сюда и сразу начала ломать мои отношения с матерью!
— Я ничего не ломала, — я посмотрела ему в глаза. — Я просто перестала подпирать твою ложь. Ты сам всё это выстроил. И сам в этом живёшь.
Он замолчал. А потом сказал, глухо:
— Если ты не поддержишь, я всё равно куплю маме квартиру. Найду способ.
— Найди, — кивнула я. — Но без меня.
И вот тут он произнёс то, что стало последней точкой.
— Тогда собирай вещи. Раз ты такая умная, живи сама.
Слова были сказаны с вызовом — как будто он ждал, что я испугаюсь и сразу стану “как раньше”. Удобной. Сговорчивой. С молчанием вместо собственного “я”.
Я посмотрела на него и вдруг поняла: мне не страшно. Мне противно. И в этом было спасение.
— Хорошо, — сказала я. — Соберу.
Он моргнул, не веря.
— Ты серьёзно?
— Да, — я развернулась и пошла к остановке. — И знаешь, что самое смешное? Ты думаешь, что выгоняешь меня. А на самом деле ты наконец разрешаешь мне уйти.
Он догнал меня через пару шагов.
— Настя, стой… — голос уже был другим. Не злым. Растерянным. — Ну подожди. Мы же… мы же можем поговорить.
Я остановилась, но не повернулась сразу.
— Мы могли поговорить вчера, — сказала я. — Мы могли поговорить месяц назад. Мы могли поговорить до того, как ты полез в мои документы. Но ты выбрал действовать за моей спиной. А потом ещё и “успокойся”. Так вот: я спокойна. Впервые за долгое время.
Я пошла дальше. В голове было пусто и тихо, как после грозы. И только одно стучало, как молоток: “до тебя тоже были”.
У Иры пахло кошачьим кормом и стиральным порошком. Она открыла дверь в халате, с мокрыми волосами, и сразу всё поняла по моему лицу.
— Всё? — спросила она.
— Всё, — сказала я и поставила чемодан в коридор. — Он предложил мне собирать вещи.
— Ты плакать будешь?
Я подумала и честно ответила:
— Не сейчас.
Ира кивнула, как врач.
— Тогда чай. Потом плакать. Потом план.
Мы сидели на кухне. Я рассказывала ей всё — про банк, про скан паспорта, про “до тебя тоже были”. И чем больше я говорила, тем яснее становилось: это не одна ссора. Это система. Это их система. Где Нина Петровна — начальник, Алексей — исполнитель, а жена — ресурс.
— Слушай, — Ира прищурилась. — А ты уверена, что он тебе не врёт про прошлое? Может, была жена до тебя?
Меня будто током ударило.
— Он говорил, что нет.
— Они все так говорят, — спокойно заметила Ира. — Давай проверим. У тебя же есть его паспортные данные?
Я замерла. В голове вспыхнуло: папка. Документы. Та самая папка, из которой он брал мои.
— Есть, — сказала я. И мне стало мерзко, что мы теперь живём в режиме “проверим”. Но ещё мерзче было бы — не проверить.
На следующий день я пошла в МФЦ под предлогом справки. Обычная очередь, люди с папками, кто-то ругается на талончики. Я стояла и думала: смешно, как быстро ты превращаешься из “жены” в человека, который ищет факты, потому что словам больше нельзя верить.
Через пару дней Ира позвонила мне вечером. Голос у неё был странный — не радостный, не испуганный. Как у человека, который держит горячее.
— Настя… — сказала она. — Ты сидишь?
— Сижу.
— Он был женат.
У меня в груди всё стянулось.
— Что?
— Был. Официально. Развод оформлен три года назад. И знаешь фамилию?
Я молчала.
— Нина Петровна, — сказала Ира. — То есть… жена носила фамилию его матери. Они специально так делали, чтобы “семья” была “одна”. Ты понимаешь, какой это цирк?
Я закрыла глаза. У меня перед глазами встала Нина Петровна с её “до тебя тоже были” и сладким “Настенька, милая”.
— Как её звали? — спросила я.
Ира назвала имя. И добавила:
— И ещё… у них были долги. Большие. Там тоже фигурировала ипотека. И угадай на кого.
Я не ответила. Потому что ответ был очевиден и от этого хотелось блевать.
На меня накатила такая ярость, что я встала и начала ходить по комнате. Ира говорила что-то ещё, но я слышала только одно: это не первый раз. Я не первая. Я просто следующая, на кого они попытались повесить свою “семью”.
Я положила трубку и долго смотрела в окно на двор, где кто-то ругался из-за парковки. Обычная жизнь. Обычная Россия. Люди делят место под машину, как будто это главное. А у меня внутри шёл другой раздел — меня делили на части, пытаясь присвоить, как имущество.
Я набрала Алексея.
Он ответил почти сразу, будто ждал.
— Настя?
— Как зовут твою бывшую жену? — спросила я без приветствий.
Молчание. Длинное. Тяжёлое.
— Откуда ты…
— Как зовут, Лёша?
Он выдохнул.
— Ты рылась?
— Ты врал, — перебила я. — Ты мне врал в лицо. Год. И сейчас я спрашиваю: как её зовут?
— Зачем тебе? — голос стал оборонительным. — Это прошлое.
— Для меня — настоящее, — сказала я. — Потому что ты сейчас пытался повторить то же самое со мной. Как её зовут?
Он тихо сказал имя. То самое.
— Почему ты мне не сказал? — спросила я.
— Потому что… — он замялся. — Потому что ты бы не поняла.
Я рассмеялась — опять так же сухо.
— Я бы всё поняла. Я бы просто ушла раньше.
Он вдруг повысил голос:
— Она сама виновата! Она была меркантильная! Она не хотела помогать маме!
Вот. Вот оно. Сценарий. Одни и те же слова. Одни и те же обвинения. Одинаковая роль для каждой женщины, которая не соглашается быть инструментом.
— Понятно, — сказала я. — То есть, и я теперь “меркантильная”.
— Ты ведёшь себя так, — упрямо сказал он. — Маме нужна квартира. Это нормально.
— Нормально — это купить твоей матери квартиру на свои деньги, — ответила я. — А ненормально — пытаться оформить на жену. И скрывать, что ты уже так делал.
Он молчал, а потом выдал тихо, почти устало:
— Настя, я не хочу развод. Давай просто… успокоимся.
— Ты не хочешь развод, потому что тебе нужна жена, которая подпишет, — сказала я. — А мне нужен муж. И его нет.
— Ты всё усложняешь…
— Нет, Лёша, — я выдохнула. — Я всё упрощаю. Я ухожу.
— Ты не сможешь одна, — вдруг сказал он. И в этом было столько презрения и уверенности, что мне стало даже легче. — Куда ты пойдёшь? К подружке? На съём? Ты думаешь, это жизнь?
— Лучше такая, чем ваша, — сказала я. — И ещё. Я подаю заявление. И если ты ещё раз полезешь в мои данные — я пойду дальше, без разговоров.
Я отключила звонок.
Развод оказался не красивой сценой, а серой волокитой: заявления, очереди, мокрый снег под ногами, “пройдите в кабинет”. Алексей то писал длинные сообщения, то звонил с криком, то снова становился “нормальным” и пытался шутить, как раньше. Нина Петровна пару раз объявилась лично — позвонила мне в домофон, когда я приехала забрать оставшиеся вещи.
— Открой, поговорим, — сказала она таким голосом, будто я ей задолжала.
Я стояла в подъезде, держала пакет с документами, и вдруг поймала себя на том, что мне не страшно даже её видеть. Противно — да. Но страх исчез. Страх исчез вместе с иллюзией, что мы “семья”.
Я вышла на лестничную площадку. Нина Петровна стояла с пакетом из магазина, будто специально демонстрируя: смотрите, я обычная женщина, просто хочу жить.
— Ну что, довольна? — спросила она без приветствий. — Разрушила семью?
— Я не разрушала, — сказала я. — Я просто отказалась быть вашим инструментом.
Она усмехнулась.
— Ты думаешь, ты особенная? Ты думаешь, без тебя он пропадёт? Он найдёт другую. А ты останешься одна. И потом будешь жалеть.
— Может быть, — спокойно сказала я. — Но жалеть я буду не о том, что ушла. А о том, что не ушла раньше.
Её лицо дрогнуло.
— Ты неблагодарная, — прошипела она. — Мы тебя приняли…
— Вы меня не принимали, — ответила я. — Вы меня примеряли. Как вещь. Подойдёт — хорошо. Не подойдёт — выбросим.
Она сделала шаг ко мне, и я увидела в её глазах ту самую злость, которая у неё пряталась за “надрывом”.
— Слушай сюда, — сказала она тихо, почти шёпотом, но так, что слышно было каждую букву. — Ты никто. Ты пришлая. А он — мой. Поняла?
И в этот момент у меня внутри вдруг стало пусто и ясно. Вот и вся правда. Без санаториев, без слёз, без “я одна его подняла”. Просто: “он мой”.
— Поняла, — кивнула я. — Забирайте.
Я развернулась и пошла вниз, не оглядываясь. Она что-то крикнула мне вслед, но я уже не слушала. В голове было только одно: я больше не участвую.
Летом, когда уже всё было оформлено, я случайно встретила Алексея у метро. Он похудел, сутулился, как будто на спине у него висел мешок с кирпичами. Возможно, так и было: кредит, мать, злость, пустая квартира без меня. Он остановился, будто не знал, имеет ли право.
— Ну и как? — спросил он. — Стоило?
Я посмотрела на него. На человека, которого когда-то любила. И поняла, что теперь он для меня просто чужой мужчина с привычками моего прошлого.
— Стоило, — сказала я.
— Маме квартиру я всё равно купил, — он сказал это с гордостью и одновременно с упрёком, как будто надеялся, что я пожалею. — Сам. С кредитом. Поручителя нашёл.
— Молодец, — кивнула я. — Значит, мог.
Он опустил глаза.
— Ты могла бы быть рядом…
— Я не могла бы быть удобной, — ответила я. — А рядом тебе нужна была не я. Тебе нужна была подпись.
Он молчал. Потом спросил тихо, почти по-детски:
— Ты меня совсем не любила?
Я вздохнула.
— Любила. Поэтому и терпела. Поэтому и молчала. Пока ты не решил, что можно лезть в мои документы. Вот тогда любовь закончилась. Не потому что я “холодная”. А потому что я наконец увидела, что меня здесь нет.
Он кивнул, как школьник, которому поставили плохую оценку, и не стал спорить. Повернулся и пошёл. Медленно, будто каждый шаг был обязан кому-то.
А я пошла в другую сторону. Не в “счастливую новую жизнь” из рекламных роликов — нет. В обычную. С работой, с коммуналкой, с маршрутками, с усталостью. Но в мою.
И самое странное: в этой обычности было легче дышать. Потому что на плечах больше не висели чужие решения, чужие звонки и чужие квартиры.
Конец.