«Уронили мишку на пол, оторвали мишке лапу…»
Попробуйте найти в России человека, который не знает этих строк. Их читают детям на ночь, их рассказывают на утренниках, помнят наизусть и в шестьдесят, и в восемьдесят лет.
А теперь представьте, что автор этих тёплых четверостиший полвека исправно голосовала за исключение коллег из Союза писателей, писала закрытые рецензии для соответствующих органов и открыто критиковала позицию друзей.
Трудно представить? Мне тоже было трудно, но оказалось, что всё так и было.
Комната номер восемь
Девятого января 1974 года в комнату номер восемь Московского отделения Союза писателей набилось около двух десятков литераторов. Поводом стало принятие решения ою исключении из Союза Лидию Корнеевну Чуковскую, дочь Корнея Чуковского. Лидии Корнеевне шёл шестьдесят седьмой год. Она была почти слепа, ходила с трудом, а главная её «провинность» состояла в том, что за рубежом вышла статья «Гнев народа» в защиту Солженицына и Сахарова, а зимой она приютила опального Солженицына на отцовской даче в Переделкине.
Выступали по очереди.
Называли Чуковскую «жалкой личностью» и обвиняли в «барском пренебрежении к народу». Лидия Корнеевна сидела и записывала. Она была знала цену слову; каждую реплику фиксировала на бумаге. Позже из этих записей она напишет книгу «Процесс исключения. Очерк литературных нравов».
И вот поднялась Агния Львовна Барто. Ей было уже за шестьдесят. Она была обладательницей Сталинской и Ленинской премии, её книги печатали огромными тиражами. В стенограмме Чуковской стоит ремарка: «грузным голосом». Барто начала издалека.
— Чем объяснить, как может человек дойти до такого неприятия советского строя, до такой желчи?
А потом повернулась к обвиняемой и заговорила о её покойном отце.
— В своих письмах Корней Иванович хвалит мои стихи, благодарит меня. Он очень ценил мои стихи. Он был добрый человек. А вы злая. Откуда в вас столько злобы? Опомнитесь, Лидия Корнеевна, подобрейте!
Читатель, обратите внимание, Барто говорила, что отец Чуковской когда-то хвалил её стихи, значит, она имеет право выгонять его дочь.
Корней Иванович был добрый, а вы злая. Голосовать будем единогласно.
Голосовали единогласно. На публикации Чуковской наложили полный запрет, который сняли только через тринадцать лет. Решение об исключении отменили в феврале 1989-го, когда Лидии Корнеевне исполнилось восемьдесят два. Она записала:
«Столь же единогласно, сколь исключали!»
Но это был не первый раз, когда Барто выступала против тех, кого называла учителями. К 1974-му у неё за плечами было сорок с лишним лет такой практики.
Балерина с похоронным маршем
Чтобы понять, откуда в детской поэтессе столько жёсткости, придётся отмотать время назад, в 1924-й.
На выпускном вечере хореографического училища молоденькая девушка по фамилии Волова (настоящая фамилия Барто) читала собственное сочинение «Похоронный марш». Играл Шопен, а девушка принимала трагические позы. В зале сидел нарком просвещения Луначарский.
По воспоминаниям дочери Барто Татьяны Щегляевой, «Луначарский с трудом сдерживал улыбку». Через несколько дней он пригласил девушку к себе и сказал, что она будет писать весёлые стихи, лучше чтобы они были бы детские.
Ей было совсем немного лет (с годом рождения Барто до сих пор путаница, то ли 1906-й, то ли 1901-й, а Большая советская энциклопедия настаивает на 1906-м).
Через год вышла первая книжка с двумя стишками: «Китайчонок Ван Ли» и «Мишка-воришка». Девочка из хорошей семьи (отец, ветеринарный врач Лев Волов, читал ей Крылова и водил на балет) стремительно вошла в литературную среду.
А литературная среда в конце двадцатых была местом опасным. Шла кампания «За подлинно советскую детскую книгу», появился термин «чуковщина», и молодые авторы с энтузиазмом громили старших.
В январе 1930-го в «Литературной газете» вышло открытое письмо Горькому, подписанное группой литераторов. Среди подписантов стояла и Барто. Сказки Чуковского обвинялись в «буржуазности», «восхвалении мещанства», а «Мойдодыра» критиковали за «уничижительное отношение к пролетарской профессии трубочистов».
Барто тогда было двадцать четыре (если верить энциклопедиям). Она только-только расходилась с первым мужем, поэтом Павлом Барто (фамилию оставила, а сына Гарика забрала), и уже вышла замуж за учёного-энергетика Андрея Щегляева, будущего члена-корреспондента Академии наук.
Стихи её печатали, но и ей доставалось. «Резиновую Зину» назвали «безответственной», стихотворение «Рёвушка» заподозрили в «пацифизме». Самой Барто приходилось непросто, и от этого она порой нападала на тех, кто стоял выше.
Однажды она выпалила фразу, которую потом цитировали десятилетиями.
— Есть Маршак и подмаршачники. Маршаком я стать не могу, а подмаршачником не хочу!
Фраза сделала ей врага на всю жизнь, а Чуковский в феврале 1934-го записал в дневнике:
«Говорит она всегда дельные вещи, держится корректно и умно... но почему-то очень для меня противна».
Чуковский тогда ещё не знал, что «противна», это мягко сказано. Настоящее предательство было впереди.
«Кто был ниже всех?»
В 1942-м Чуковский написал «Одолеем Бармалея», военную сказку, где звери нападают на мирную Айболитию. «Пионерская правда» напечатала сказку в августе-сентябре того же года, в 1943-м она вышла отдельными изданиями в Ереване, Ташкенте и Пензе. Сказку читали в частях Красной армии, а Чуковский с гордостью написал сыну Николаю:
«Все понимающие люди говорят, что это будет лучшая моя сказка».
Первого марта 1944-го грянул гром. В «Правде» вышла статья Павла Юдина «Пошлая и вредная стряпня К. Чуковского». Юдин был не рядовой критик. Он занимал должность директора Объединения государственных издательств (ОГИЗ) и возглавлял Институт философии АН СССР. После статей Юдина в «Правде» людей бывало и арестовывали. Сталин лично вычеркнул сказку из антологии советской поэзии.
Дальше было заседание в Союзе писателей. Товарищи брали слово один за другим. Барто тоже взяла.
— Я предупреждала Корнея Ивановича, — сказала она. — Сказка плоха, а он зазнался, воображает себя классиком.
Чуковскому был шестьдесят один год, у него болело сердце, а сын Борис погиб на войне ещё в 1941-м. Дома его ждала дочь Лидия. После заседания дочь встретила его вопросом.
— Папа, кто был ниже всех?
— Барто, — ответил Корней Иванович.
Когда много позже Барто напоминали об этом эпизоде, она пожимала плечами.
— Что же, по-вашему, Корнея Ивановича и покритиковать нельзя?
Предательство называлось «товарищеской критикой», а донос «экспертным заключением».
Но я забежал немного вперёд. Между 1944-м и 1974-м прошло тридцать лет, и за эти годы случилось кое-что, перевернувшее жизнь Барто целиком.
Лаврушинский переулок, четвёртое мая
Четвёртого мая 1945 года, за пять дней до Победы, восемнадцатилетний Гарик Барто выехал кататься на велосипеде. В Лаврушинском переулке произошла трагедия - юноша погиб под колесами грузовика. Это случилось мгновенно.
Барто полтора месяца молча лежала на диване, отвернувшись к стене. Ни с кем не разговаривала. Муж Щегляев пошел на крайние меры, чтобы вернуть её к жизни. Он жестко, по-мужски поставил условие, что либо она встает ради семьи, либо всё теряет смысл для них всех.
Только тогда она встала. Годы спустя, в «Записках детского поэта» 1976 года, Барто написала:
«Потерявшая сына, я могла бы сказать, какое великое счастье для родителей думать, что они умрут раньше своих детей».
Агния Львовна с тех пор не праздновала День Победы. Ни разу.
Читатель вправе спросить, может, горе смягчило её? Может, после такого она перестала участвовать в литературных расправах?
Нет.
Голосование должно быть единогласным
В шестидесятые и семидесятые годы литературные судилища пошли одно за другим. Исключение из Союза писателей в ту пору означало запрет на публикации и, по сути, лишение средств к жизни.
Барто участвовала почти в каждом. По поручению соответствующих органов она писала экспертные рецензии на книги Юлия Даниэля, подчеркивая их «антисоветскую направленность». Подписала согласие с исключением Пастернака и Солженицына.
Но вот эпизод, от которого не отмахнёшься.
Двадцать девятого декабря 1971 года исключали Александра Галича. Барто пришла на заседание вместе с Арбузовым и Катаевым, и все трое поначалу предлагали ограничиться выговором. Их пригласили в отдельную комнату (помните номер восемь? тут были свои комнаты для «бесед»), и, по воспоминаниям участников, «настойчиво объяснили, что голосование должно быть единогласным». Все трое вернулись и проголосовали за исключение.
Добавлю от себя. «Голосование должно быть единогласным». Вот формула, которая объясняет многое, хотя и не всё. Страх, конечно, был, и карьерный расчёт, вероятно, тоже. А может, и искренняя вера в правоту системы, кто теперь скажет.
Лидия Чуковская (которую Барто обвиняла в «злобе») ехидно заметила в письме к Леониду Пантелееву:
«Между его и вашими стихами нет ровно ничего общего... Его стихи растут из фольклора и классики; у ваших другой источник».
Тринадцатого числа, в семь вечера
А теперь, читатель, самое странное.
С 1965 по 1974 год, ровно девять лет, каждого тринадцатого числа, в семь часов вечера, на радио «Маяк» выходила передача «Найти человека». Вела её Агния Барто.
За двадцать пять минут в эфире она разбирала горы писем от людей, потерявших друг друга в войну.
За девять лет через неё прошло около ста тысяч писем. Детей, разлучённых с родителями в эвакуации, Барто искала по крупицам детской памяти.
«Мама пела мне песню про зайца». «У папы пахли руки табаком». «Голубые туфельки и шрам на лбу». По таким обрывкам она находила семьи.
Девятьсот двадцать семь семей.
За все эти девять лет Барто не написала ни одного стихотворения. Целиком ушла в передачу. Все понимали, что это про Гарика. Про мальчика, которого ей не вернёт никто. Сама она об этом не сказала ни слова за всю жизнь.
В 1969 году вышла книга «Найти человека». Документальная проза, без единого стихотворения. По ней одной можно было бы считать Барто святой. Если бы не комната номер восемь и не экспертизы для органов.
Так что же двигало этой женщиной?
Скорее всего, и страх, и расчёт вместе, в пропорциях, которые мы уже не узнаем. Она была продуктом системы, в которой предательство называлось «товарищеской критикой», а милосердие «патриотическим долгом».
Агния Барто умерла первого апреля 1981 года в день смеха.
На юбилейные даты к могиле почти никто не приходит, а над рабочим столом Барто когда-то висел листок из блокнота Гагарина с четырьмя строчками про мишку с оторванной лапой и подпись первого космонавта. Когда Юрия Алексеевича спросили, почему именно эти строчки, он ответил:
«Это первая книга о добре в моей жизни».
Слава богу, дети не читают протоколов Союза писателей.