— Посидишь с внуком, а заодно окна нам помой, — Ира не спрашивала, она швырнула эту фразу через плечо, натягивая узкие джинсы.
Тон был такой, словно я — наемная прислуга, которая провинилась и теперь отрабатывает разбитую вазу династии Мин. Я стояла в коридоре их «двушки», сжимая в кармане ключи от своей квартиры так, что металл впивался в ладонь.
Хотелось развернуться, швырнуть эти ключи на полку и уйти, хлопнув дверью так, чтобы штукатурка посыпалась. Но я осталась, потому что иногда нужно досмотреть плохой спектакль до конца, чтобы убедиться в финале.
— Средство под раковиной, тряпки там же, — невестка подмигнула своему отражению в зеркале, поправляя идеально уложенный локон. — Андрей вернется поздно, у него отчетный период, так что у тебя времени вагон. Пашка поел, мультики включишь, если капризничать начнет. Ну, ты справишься, опыт есть.
Она даже не обернулась на прощание. Замок щелкнул, отсекая ее запах — резкий, сладкий, навязчивый, который всегда вызывал у меня головную боль.
Я выдохнула, чувствуя, как внутри разжимается тугая пружина, сдерживавшая слова последние три года. Опыт, значит.
Пашка, трехлетний бутуз с вечно всклокоченной челкой, сидел на ковре и с упоением возил пластмассовым самосвалом по ламинату. Он был занят важным делом — перевозкой невидимых грузов из-под дивана к телевизору.
— Ба! — радостно взвизгнул он, заметив меня.
Я присела рядом, стараясь улыбаться, хотя губы дрожали от обиды. Взяла его за подбородок, поворачивая лицо к свету, падавшему из гостиной.
Свет пробивался сквозь те самые грязные окна, которые мне было велено отдраить до блеска. Стекла были мутными, серыми от городской копоти и осенних дождей, через них мир казался безнадежно испорченным и больным.
— Ну привет, Павел Андреевич, — тихо сказала я, вглядываясь в его черты.
Я смотрела на его нос — курносый, с широкими ноздрями, усыпанный едва заметными веснушками. У моего сына, Андрея, нос был с горбинкой, тонкий, «аристократичный», доставшийся ему от прадеда-офицера. У меня нос прямой. У Иры — аккуратная «кнопка».
А этот нос я видела каждый божий день, когда ходила в магазин за хлебом или в аптеку.
Виталий. Владелец мастерской по ремонту обуви и ключей в цокольном этаже нашего же дома. Рыжий, коренастый, вечно смеющийся мужик с широким, как лопата, лицом и именно таким носом.
Я подошла к окну и провела пальцем по стеклу, оставляя чистую полосу в слое пыли. Сквозь серые разводы был виден двор: мокрый асфальт, желтые листья и яркая вывеска: «Изготовление ключей. Срочный ремонт».
Ира думала, что я слепая, глупая или что любовь к единственному внуку застилает глаза настолько, что я не замечу очевидного. Или она считала себя настолько умнее всех, что даже не трудилась скрывать улики.
Генетика — штука упрямая и беспощадная, она не поддается манипуляциям и не слушает оправданий, в отличие от моего сына.
Андрей работал на двух работах, брал подработки на выходные, чтобы оплачивать ипотеку за эту квартиру, кредит за машину и бесконечные запросы Иры. Он приходил домой серый от усталости, целовал спящего сына в макушку и верил, что у него крепкая семья.
А я должна была мыть окна, чтобы они могли и дальше наслаждаться своим красивым видом на ложь.
Я взяла тряпку. Сухую. Решение пришло мгновенно, словно кто-то включил рубильник в темной комнате.
— Паша, — позвала я, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — А хочешь погулять? Пойдем смотреть, как дядя железки точит!
Ребенок тут же бросил самосвал, глаза загорелись интересом.
— Гуять! Жеезки!
— Отлично. Собирайся, герой. Мы пойдем в гости к соседу.
Одевала я его быстро, четко, без лишних сюсюканий. Теплый комбинезон, шапка с помпоном, ботинки на липучках. Он был тяжелый, сбитый, плотный. Андрей в его возрасте был прозрачным, тонкокостным мальчиком, которого ветром шатало. А этот — настоящий крепыш. Весь в отца.
В настоящего отца.
Мы вышли из подъезда в промозглый день. Осенний воздух пах прелой листвой и выхлопными газами. Никакой романтики, только сырость, реальность и необходимость сделать то, что должно было случиться давно.
Я вела Пашку за руку уверенно, не сворачивая к детской площадке с яркими горками. Мы завернули за угол, к крутой лестнице, ведущей в цокольный этаж.
Дверь мастерской была приоткрыта, удерживаемая кирпичом. Оттуда несло резиновым клеем, нагретым металлом и дешевым табаком.
Виталий сидел за станком, обтачивая набойку на женском сапоге. Искры летели в стороны коротким фейерверком, жужжание стояло такое, что закладывало уши.
Он поднял голову, когда мы вошли, и сдвинул защитные очки на лоб, оставляя грязные следы на коже.
— Вам чего, женщина? Обед у меня через полчаса, — буркнул он, не узнавая. Или делая вид, что мы незнакомы.
Я подтолкнула Пашку вперед, закрывая собой выход.
— Здравствуй, Виталий. Работаешь?
Он прищурился, вытирая руки грязной ветошью. Потом взгляд его упал на ребенка. Пашка стоял, насупившись, и смотрел на дядьку исподлобья, чуть наклонив голову вправо.
Точно так же Виталий смотрел на сложные заказы, когда оценивал фронт работ.
Это было как смотреть в зеркало времени. Две капли воды. Рыжеватый отблеск волос, широкая переносица, упрямый, выдвинутый вперед подбородок. Даже уши оттопыривались одинаково, с легкой асимметрией.
Виталий побледнел. Кожа под слоем производственной пыли стала землисто-серой.
— Вы... вы чего сюда пришли? — он вскочил, задев бедром верстак. Банка с мелкими гвоздями опрокинулась, и они с веселым звоном раскатились по бетонному полу.
— Я окна мыть не буду, — сказала я. Спокойно, словно обсуждала погоду. — Я решила, что каждый должен заниматься своим делом. Я — отдыхать на заслуженной пенсии. А родители — сидеть со своими детьми.
Виталий перевел растерянный взгляд с меня на мальчика. Пашка, не обращая внимания на напряжение взрослых, подошел к станку (благо, выключенному) и с интересом потянул руку к блестящей заготовке ключа.
— Не трожь! Порежешься! — рявкнул Виталий и тут же осекся, испугавшись собственного голоса.
— Твой тон, — кивнула я, отмечая эту деталь. — Узнаю. Громкий, но не злой.
— Это... это ошибка какая-то, — просипел он, оглядываясь на дверь, будто искал пути отхода. — Ирка говорила, что все чисто. Что никто не узнает. Что лох платит, а мы...
Он осекся, поняв, что сболтнул лишнее.
— Ира много говорит, — жестко перебила я. — Особенно когда указывает мне, что делать в доме моего сына.
Я достала из сумки сложенный вчетверо листок бумаги. Не тест ДНК, нет. Просто распечатанное на принтере черно-белое фото моего Андрея в три года.
Положила снимок на верстак, прямо рядом с рассыпанными гвоздями.
— Посмотри внимательно. Найди десять отличий. А потом найди одно, но зеркальное, если посмотришь на себя в то мутное зеркало в углу.
Виталий молчал. Он был простым мужиком, без двойного дна и сложных интриг. Ира, видимо, заморочила ему голову сказками, а он и рад был не нести ответственности, живя своей холостяцкой жизнью.
— Я привела его к тебе, — продолжила я, не давая ему опомниться. — Потому что Андрей сегодня работает до ночи. А Ира ушла по своим важным делам. У тебя есть два часа. Посидишь с сыном. Познакомишься.
— Вы с ума сошли, мамаша?! Куда я его дену? У меня работа! Клиенты идут! Тут станки!
— А у меня — жизнь. И она одна, Виталий. Станки выключишь. Клиенты подождут.
Я развернулась к выходу, чувствуя, как спина деревенеет от напряжения.
— Ба! — крикнул Пашка, чувствуя, что я ухожу. В его голосе зазвенели слезы.
Сердце кольнуло острой иглой. Конечно, ребенок ни в чем не виноват. Он просто есть, живой, теплый. Но продолжать жить во лжи — это как не мыть окна годами. Света белого не увидишь, задохнешься в пыли.
— Слушайся дядю, — сказала я строго, не оборачиваясь. — Он тебе покажет, как ключи делать. Генетическая память должна сработать.
Я вышла на улицу. Ноги дрожали, пришлось опереться о холодную кирпичную стену дома.
Руки тряслись не от страха, а от дикого адреналина. Я чувствовала себя сапером, который только что перерезал красный провод и не знает, рванет сейчас или нет.
Телефон в кармане молчал. Пока молчал.
Я пошла в сквер через дорогу. Купила в киоске стаканчик дрянного кофе — горячего, обжигающего пальцы. Села на скамейку, с которой просматривался вход в мастерскую. Я не ушла далеко, я страховала.
Смотрела на мокрые желтые листья под ногами. В голове было на удивление пусто и звонко. Никаких мыслей о предательстве, о крахе семьи, о том, как сказать сыну. Только сухая констатация факта: нарыв вскрыт, теперь будет больно, но потом заживет.
Через час позвонила Ира.
— Ты где? — голос у нее был такой, будто она бежала марафон. Она задыхалась от ярости. — Я пришла раньше, дома никого! Окна грязные! Где Паша?! Ты что, украла ребенка?!
— Паша с отцом, — ответила я, делая глоток остывающего кофе.
— С каким... Андрей же на работе, я ему звонила... — она запнулась. Повисла пауза. Тягучая, липкая, неприятная.
— С биологическим, Ирочка. В мастерской. Внизу. Очень удобно, кстати. Далеко ходить не надо, все по-соседски.
В трубке слышалось только ее дыхание. Тяжелое, сиплое, испуганное.
— Ты... ты что натворила? Ты все разрушила! Ты понимаешь, что ты наделала, старая идиотка?! — она перешла на визг. — Андрей тебя убьет! Он тебе не поверит! Никогда!
— Я окна помыла, — перебила я её, чеканя каждое слово. — Теперь всё видно. Насквозь. И грязь, и тебя, и твоего Виталика.
— Какая же ты тварь, — прошипела она. — Я сейчас полицию вызову!
— Вызывай. А заодно расскажи им, почему твой сын похож на соседа больше, чем на мужа.
Я сбросила вызов. Рука с телефоном опустилась на колени.
Потом набрала номер сына. Гудки шли долго, он не брал трубку. Наконец, ответил.
— Мам? Привет, я занят, совещание через пять минут, у нас аврал, — голос Андрея был бесконечно усталым.
— Привет, сынок. Я коротко. Это не ждет. Зайди сегодня после работы к Виталию, в мастерскую. Сразу, как приедешь.
— К сапожнику? Зачем? Ключи запасные сделать? Мам, давай потом...
— Нет, Андрей. Просто зайди. И просто посмотри. А потом забери Пашку. И спроси у Иры, почему наш внук знает, как работает токарный станок лучше, чем конструктор Лего.
— Мам, ты о чем? Ты что, выпила?
— О чистоте, Андрей. О чистоте в отношениях. И в доме.
Я отключила телефон совсем. Вытащила сим-карту, чтобы никто не мог дозвониться. Мне нужна была тишина, настоящая, а не та, что звенит в ушах перед грозой.
Домой идти не хотелось, стены давили бы сейчас. Но и сидеть в парке становилось холодно.
Вечером я сидела у себя на кухне. Моя квартира была маленькой, со старым ремонтом, но чистой. Окна я мыла сама, по весне и осенью. Мне не нужно было для этого никого просить или приказывать.
Звонок в дверь раздался в девять вечера. Резкий, длинный.
Я знала, кто это.
Открыла.
На пороге стоял Андрей. Один. Вид у него был такой, словно его переехал асфальтовый каток. Плечи опущены, пальто расстегнуто, галстук сбит набок, в глазах — черная пустота.
— Ты знала? — спросил он хрипло, не здороваясь. Прошел на кухню, не разуваясь, сел на табурет. Ножки табурета жалобно скрипнули под его тяжестью.
— Догадывалась. Надеялась, что ошибаюсь. Сегодня убедилась.
— Я зашел к нему. Думал, ты с ума сошла, хотел скандал устроить... — он потер лицо руками. — Виталий сидел с Пашкой на полу. Они... они ели бутерброды с докторской колбасой. Одинаково держали хлеб. Одинаково жевали, на одну сторону. И смеялись одинаково.
Андрей закрыл лицо ладонями. Его плечи начали подрагивать.
— Ира кричит, что это ты все подстроила. Что ты ее ненавидишь. Что ребенка нагуляла не она, а... бред какой-то несет про подмену в роддоме, про твои интриги.
Я поставила чайник. Обычный, электрический, белый. Шум закипающей воды немного заполнил гнетущее пространство.
— Я ее не ненавижу, Андрей. Я просто не люблю, когда меня держат за дуру. И когда из тебя делают кошелек на ножках для чужого потомства, заставляя работать на износ.
— Пашка... он же меня папой зовет. Он ко мне побежал, когда я вошел...
— Зовет. И будет звать, если ты захочешь быть ему отцом. Но ты должен знать правду. Нельзя строить дом на гнилом фундаменте — он рухнет и придавит всех жильцов.
Чайник выключился с сухим щелчком.
— Она сказала, что уйдет. К нему. К Виталию. Он, оказывается, давно предлагал, да денег у него мало...
— Ну вот, — я поставила перед ним кружку с крепким чаем без сахара. — Значит, семья воссоединится. Счастливый конец для них.
— Мам, как ты можешь так спокойно? — он посмотрел на меня с укором, глаза были красными. — Это же крах всего. Четыре года жизни... Ипотека, планы, отпуск...
— Не крах, — твердо сказала я, садясь напротив. — Это уборка. Генеральная. Мы выкинули хлам, Андрей. Теперь будет просторнее дышать.
Он молчал, глядя в черную гладь чая, где отражалась лампочка под потолком.
— А окна она так и не помыла? — вдруг спросил он с кривой, болезненной усмешкой.
— Нет. Придется тебе самому. Или найми клининг. Но только не меня. Я свое отмыла, у меня спина не казенная.
Андрей впервые за вечер посмотрел мне в глаза осознанно. В его взгляде проступала боль, острая и живая, но исчезла та мутная пелена усталости и самообмана, которая висела там последние годы.
— Спасибо, — сказал он едва слышно, на грани шепота.
— Пей чай, — ответила я. — И поедем.
— Куда? К ней? Я не могу ее видеть.
— Нет. Поедем за твоими вещами. Нечего тебе там ночевать, на диване в гостиной. Пусть Виталий теперь слушает, как Ира командует, кому и что мыть. У него нервы крепкие, он привык с железом работать, авось выдержит.
Мы вышли из квартиры через полчаса. Я заперла дверь на два оборота, проверяя надежность замка.
На улице было уже темно, фонари отражались в лужах. В окнах дома напротив горел свет. Я посмотрела на второй этаж, где жил Виталий (он снимал квартиру прямо над своей мастерской, как удобно).
Там, в ярко освещенном окне без штор, мелькнул силуэт Иры. Она махала руками, что-то яростно доказывая. Рядом стоял Виталий, почесывая рыжий затылок и глядя в пол. Романтика закончилась, начался быт.
Пашки видно не было. Наверное, спал, утомленный сменой декораций.
Я взяла сына под руку, чувствуя, как он опирается на меня.
— Знаешь, Андрей, — сказала я, вдыхая холодный воздух, который теперь казался удивительно свежим. — А ведь завтра по прогнозу обещали солнце.
— И что?
— Окна будут блестеть. Если их помыть, конечно. Все будет видно без искажений.
Андрей хмыкнул. Потом рассмеялся. Коротко, лающе, но искренне, словно выкашливая из себя остатки лжи.
— Ты права, мам. Ты, как всегда, невыносимо права.
Мы шли к его машине по мокрому тротуару. Впереди была сложная неделя. Разговоры с юристами по ипотеке, раздел имущества, крики, слезы, манипуляции Иры.
Но самое главное уже случилось, и этого нельзя было изменить. Мы сняли грязную, липкую пленку с нашей жизни. И теперь мир снова стал четким.
А окна... Окна подождут до весны, главное, что теперь вид из них не будет искажен чужой ложью.