Прогулка двадцать пятая, в которой я дошёл до самого страшного места на свете, встретил там не монстра, а потерянную душу, и понял, что даже тьма может быть одинокой
Знаете, есть места, про которые говорят: «Не ходи туда, пропадёшь».
Лоскутные Пустоши — как раз такое. Я слышал о них много раз. Шепотом, с оглядкой, с крестиками в воздухе. Говорили, что там живут те, кого вычеркнули из мира. Те, чьи истории не дописали, чьи судьбы оборвали, чьи имена стёрли из памяти. Говорили, что там не работают законы, что там время течёт криво, что там можно встретить самого себя, но страшного.
И я, конечно, не мог туда не пойти.
— Ты с ума сошёл, — сказал Крепень, когда узнал. — Туда даже карнуры не суются. А мы, знаешь ли, не трусы.
— Я не смельчак, — ответил я. — Я просто любопытный. Это другое.
— Любопытство до добра не доводит.
— До добра, может, и не доводит, — улыбнулся я. — А до чудес — очень даже.
Крепень махнул рукой и сказал, что если я не вернусь через неделю, он объявит траур. Я обещал вернуться.
Граница Пустошей не была похожа ни на что. С одной стороны ещё росла трава, светило солнце, пели птицы. С другой стороны всё было серым, зыбким, будто кто-то забыл дорисовать картинку.
Я стоял на самой границе и чувствовал, как внутри всё сжимается.
— Ну давай, Бриль, — сказал я себе. — Ты же Генерал Улыбок. Даже если там страшно, ты хотя бы посмотришь. А если будет совсем плохо — убежишь. Это же тоже стратегия.
И я шагнул.
Первое, что я заметил — здесь не было ветра. Вообще. Воздух стоял неподвижно, будто застыл. И звуков не было. Тишина была такой плотной, что я слышал, как стучит моё сердце.
Я шёл осторожно, стараясь не сходить с тропы. Хотя какая там тропа — просто полоска земли, чуть более твёрдая, чем вокруг.
Вокруг лежали странные предметы. Недорисованные деревья — вот ствол есть, а веток нет. Вот листья лежат на земле, но не понятно, с какого они дерева. Иногда попадались куски зданий — стена, но без дома, окно, но без рамы.
И вдруг я увидел ЕГО.
Существо сидело на камне и смотрело в пустоту. Оно было похоже на человека, но как будто недоделанное. Одна рука короче, лица почти не видно — только смутные очертания глаз и рта. И оно было полупрозрачным, как утренний туман.
Я замер. Существо повернулось ко мне. В его глазах не было злобы — только бесконечная, тягучая тоска.
— Ты кто? — спросил я шёпотом.
— Меня забыли, — сказало оно. Голос был как шорох сухих листьев.
— Кто забыл?
— Все. Меня вычеркнули из истории. Я был в одном черновике, но автор решил, что я не нужен. И я остался здесь.
Я смотрел на него и чувствовал, как сердце сжимается. Не от страха — от жалости.
— А как тебя звали?
— Я не помню. Имён у забытых нет.
Я подошёл ближе. Осторожно, медленно. Существо не двигалось, только смотрело.
Я сел рядом на корточки. Достал из кармана сушёное яблоко. Протянул.
— Хочешь? У нас в Чащобах такие растут. Вкусные.
Оно посмотрело на яблоко, потом на меня.
— Я не ем, — сказало оно. — Я забыл, как это.
— А ты попробуй. Вдруг вспомнишь?
Существо взяло яблоко. Его пальцы были почти прозрачными, но яблоко не упало. Оно поднесло его к тому месту, где должен был быть рот, и замерло.
— Не получается, — сказало оно.
— Ничего, — ответил я. — Ты просто держи. Иногда важно не съесть, а просто подержать что-то тёплое.
Мы сидели молча. Я смотрел на серый пейзаж, существо смотрело на яблоко.
— А ты почему не боишься? — спросило оно вдруг.
— Боюсь, — честно признался я. — Очень боюсь. Просто я думаю, что страх — не повод не приходить. Иногда тем, кто здесь, нужнее всего, чтобы кто-то просто пришёл и посидел рядом.
Существо долго молчало. Потом яблоко в его руках чуть-чуть посветлело. Или мне показалось.
— Меня звали... — начало оно и замолчало. — Нет, не помню.
— Ничего, — сказал я. — Я буду звать тебя Яблочко. Потому что ты держишь яблоко.
— Яблочко? — переспросило оно. — Это имя?
— Имя. Самое настоящее.
Оно посмотрело на меня. И мне показалось, что его глаза чуть-чуть улыбнулись.
Я просидел с ним до вечера. Рассказывал про свои путешествия, про карнуров, про астреаров, про то, как цветок на руинах вырос. Оно слушало и иногда кивало.
Когда я собрался уходить, оно вдруг сказало:
— Ты вернёшься?
— Вернусь, — пообещал я. — Яблочки надо проверять. Вдруг ты научишься есть?
Я пошёл обратно к границе. Существо осталось сидеть на камне, сжимая в руках моё яблоко. И когда я оглянулся в последний раз, мне показалось, что вокруг него стало чуть светлее.
Или нет. Не знаю.
Я вышел из Пустошей, и мир снова стал нормальным. Солнце, ветер, птицы. Я стоял на границе и смотрел назад, в серую мглу.
— Ты вернулся, — раздался голос сбоку.
Я обернулся. Там стоял Крепень. Бледный, взволнованный, но живой.
— Ты что здесь делаешь? — удивился я.
— Жду тебя. Уже два дня.
— Три дня? А мне показалось — пару часов.
— Ну ты даёшь, Бриль. Я уж думал, правда траур объявлять.
— Не надо траура, — улыбнулся я. — Я там с одним призраком познакомился. Яблочком зовут.
Крепень посмотрел на меня странно. Потом махнул рукой:
— Пойдём. Надо тебя отпоить чаем. И заодно расскажешь, что там.
Мы пошли к Хребту. А в кармане у меня лежало воспоминание о том, как самое забытое существо на свете держало моё яблоко. И мне казалось, что это важнее любых сокровищ.
Ваш Генерал Улыбок,
Бриль Веселунчик
P.S. В кармане у меня теперь лежит маленький серый камушек. Я нашёл его там, на границе. Он не светится, не греет, не пахнет. Но я знаю: это частичка того мира, где живут забытые. Чтобы я помнил, что даже у тьмы есть своя тоска. И что иногда единственное, что можно сделать для того, кто потерян, — просто прийти и посидеть рядом. С яблоком.