Она ещё из автобуса увидела — дверь в подъезд приоткрыта, и там кто-то возится. Сумки тяжёлые, в одной банка с мёдом от пчеловода с рынка, в другой — яблоки антоновка, дочь просила. Три часа на электричках, потом на автобусе, спина затекла, ноги гудят.
Лифт не работает вторую неделю, соседка с пятого этажа говорила, что собирают подписи на ремонт, но пока тишина. Поднялась на второй, слышит — звук дрели. Думала, может, сантехники, трубы меняют.
А это он.
Стоит на коленях перед дверью, в одной руке шуруповёрт, в другой — новую личинку врезает. Старый замок валяется на полу, рядом газетка расстелена, чтобы стружку не мести.
— Павел Сергеевич? — позвала она.
Отчим обернулся. Посмотрел на неё, на сумки, на пакет с яблоками.
— А, это ты, — сказал спокойно. — А я замки меняю.
Она поставила сумки на пол. В груди что-то ёкнуло, как будто сердце споткнулось.
— А ключи? — спросила тихо. — У меня же ключи старые.
— Так я поэтому и меняю, — ответил он, не отрываясь от дела. — Новые будешь у Наташки брать, когда приедет. Я ей один оставлю.
Она молчала. Смотрела на его широкую спину в старой клетчатой рубашке, на лысину, прикрытую редкими седыми волосами. Двадцать пять лет она звала его папой. Сначала по привычке, а потом уже и не думала — просто папа. Он пришёл в их дом, когда ей было семь. Родной отец ушёл, когда ей и года не исполнилось, она его и не помнила. А Павел Сергеевич вёл её в первый класс, проверял математику, учил забивать гвозди. Мать говорила: «Повезло нам с тобой».
Матери уже пять лет нет. Инсульт, скорая не успела.
Она тогда примчалась с другого конца города, но в морг уже не пустили. Павел Сергеевич стоял у подъезда, курил, хотя бросил лет десять назад. Руки тряслись. На поминках сказал: «Ты теперь моя дочь, не забывай».
Она и не забывала. Приезжала каждый месяц, иногда чаще. Продукты привозила, помогала с уборкой, с рецептами в поликлинику. Когда он ногу сломал, две недели у него жила, готовила, уколы колола, потому что Наташка, его родная дочь, сказала: «У меня работа, я не могу».
Наташка старше её на пять лет. Они никогда особенно не дружили, но и не враждовали. Жили каждая своей жизнью. У Наташки муж, бизнес свой, квартира в новостройке. У неё — муж, взрослый сын, ипотека, работа в бухгалтерии.
— Ты заходи, чего встала, — сказал Павел Сергеевич. — Я почти закончил.
Он вставил новую личинку, закрутил, вставил ключ, повернул пару раз, проверяя. Дверь открылась.
— Проходи.
Она подняла сумки, вошла в прихожую. Всё как всегда — старенький шифоньер, зеркало в трещине, коврик с осенними листьями, который она дарила ему на прошлый Новый год. Запах такой же — старый диван, кошачий корм, немножко пыли.
Кот Васька вышел навстречу, потёрся о ноги.
— А Наташа когда приедет? — спросила она, ставя сумки на кухне.
— Вечером, — ответил отчим, проходя следом. — С вещами. Поживёт пока.
— Пока? — переспросила она.
— Ну, — он сел на табуретку, достал пачку сигарет, тут же убрал обратно. — У них там ремонт в квартире, решили сделать капитальный. Месяца два, наверное. А у меня места много, чего пустовать.
Она сняла куртку, повесила на спинку стула. На кухне всё было по-прежнему: сервант с хрусталём, который мать всю жизнь собирала, старые часы с кукушкой, висят, но не ходят, сломались год назад, а починить никто не берётся. На подоконнике герань, её поливать надо.
— А где она спать будет? — спросила она. — В твоей комнате?
— Зачем в моей, — отчим раскачался. — В твоей переночует, а там разберёмся.
У неё внутри всё опустилось.
— В моей?
— Ну да, — он был озадаченным. — А ты что, собиралась приезжать ночевать? Так ты всегда в один день оборачивалась. А Наташке с ребёнком нужны условия. У неё же Алёнка, сама знаешь. Школа сейчас на удалёнке, занятия по скайпу. Им место нужно.
— Паш, — сказала она тихо. — Это же моя комната. Я там с семи лет жила.
— Так ты и не живёшь, — отчим вздохнул. — Приезжаешь раз в месяц, сидишь пару часов и уезжаешь. А вещи твои я в коробки сложил, они в кладовке. Ничего не выбросил, всё цело.
Она посмотрела на него. Он отвёл глаза.
— Ты даже не спросил, — сказала она.
— А что спрашивать? — он встал, подошёл к плите, поставил чайник. — Ты своё живёшь, у тебя семья, муж, сын. А у Наташки проблемы, бизнес у мужа накрылся, ипотека, они квартиру продают. Им деваться некуда. А ты... ты же тут всё равно чужая теперь.
Она молчала. Чайник закипал, шумел, паром запотело окно.
— Чужая? — переспросила она.
— Ну не родная же кровь, — отчим достал чашки, заварку. — Ты не обижайся, я по-простому говорю. Мать твоя меня к тебе приставила, я и старался. Воспитал, вырастил. Всё честно было. А теперь у меня свои дети есть. Наташка — она родная.
— А я? — спросила она. Голос задрожал. — Я двадцать пять лет тебя папой звала.
— Так я и не против, — сказал он. — Зови на здоровье. Но комната Наташке нужнее. Ты пойми, она с ребёнком, а у тебя сын уже взрослый, вон, в институте учится. Зачем тебе эта комната? В гости приезжать? Так я тебя и так всегда встречу, чаем напою. Посидим на кухне, поговорим. А комната пустая стоит, пылится. Нехорошо.
Она встала. Ноги стали ватными, пришлось опереться о стол.
— Можно я вещи свои посмотрю?
— Конечно, — отчим обрадовался, что она не спорит. — В кладовке всё, я аккуратно сложил.
Она вышла в коридор, открыла дверцу кладовки. Коробки стояли ровно, подписаны маркером: «Альбомы», «Книги», «Одежда». Она открыла верхнюю. Сверху лежала её школьная фотография — первый класс, она с огромным букетом, мать рядом, Павел Сергеевич чуть сбоку. У матери тогда ещё волосы тёмные были, она смеялась.
Ниже — её дневник, старый, синий, с пятёрками по русскому и тройками по математике. Павел Сергеевич всегда говорил: «Математика царица наук, подтягивай». И подтягивал, сидел с ней вечерами, объяснял.
Ещё ниже — бабушкино колечко, тоненькое, с камушком. Бабушка умерла, когда она в институт поступала. Колечко ей отдали, она его всегда в шкатулке хранила.
Шкатулки не было.
Она перерыла коробку. Потом вторую. Потом третью.
— Паш, — крикнула она. — А где шкатулка? Красная такая, лакированная?
Он вышел из кухни, вытирая руки полотенцем.
— Какая шкатулка?
— Ну бабушкина. Где мать серёжки хранила. Там колечко ещё было.
— А, — он помялся. — Так Наташка взяла посмотреть. Говорит, красивая, под старину. Я думал, ты не против.
— Там кольцо было, — сказала она. — Бабушкино.
— Да ладно, — отчим махнул рукой. — Найдётся. Не выбросили же.
Она посмотрела на него. Потом на коробки. Потом снова на него.
— Ты чужой здесь, — сказала она тихо. Так тихо, что он не расслышал.
— Что?
— Ничего.
Она достала из коробки альбом, старый, ещё материн, с чёрными плотными листами. Пролистала. Вот мать молодая, на море. Вот она, маленькая, в песочнице. Вот Павел Сергеевич с удочкой, они на рыбалке, ей лет десять, она держит пойманного карася и смеётся.
Альбом она положила в пакет. Колечка не было. Она закрыла коробки, задвинула обратно.
— Ты куда? — спросил отчим, когда она надела куртку.
— Домой.
— А мёд? Яблоки?
— Оставь Наташке.
Она вышла в подъезд. Дверь за ней захлопнулась. Новый замок щёлкнул.
Она спустилась пешком, хотя ноги не слушались. Во дворе села на лавочку, достала телефон. Нашла в контактах Наташку. Написала: «Привет. Бабушкино кольцо, которое в шкатулке лежало, можешь вернуть. Оно мне дорого как память».
Ответ пришёл через минуту: «Ой, привет! Какое кольцо? Папа сказал, что это мне мама оставила. Мы уже оценили его, 五千 рублей дают, но я подожду, может, дороже продадим».
Она смотрела на экран. Потом убрала телефон.
До автовокзала шла пешком, хотя можно было на такси. В пакете лежал альбом. Она думала о том, что дома, в шкафу, уже лет десять лежит её завещание. Там квартира, которую они с мужем выплачивают, там машина, там дача, где они каждое лето. Там всё записано на сына.
Надо переписать.
Не потому что злая. А потому что своё — оно своё. И бабушкино кольцо тоже своё. И комната, где выросла, — своя. Даже если там теперь чужие спят.
Она зашла в автобус, села у окна. Поехали. За стеклом проплывали дома, деревья, остановки.
В телефоне завибрировало. Павел Сергеевич: «Ты не обижайся. Приезжай в гости, когда хочешь. Мы всегда рады».
Она прочитала и удалила.
Дома муж спросил, как съездила. Она сказала: нормально. Альбом убрала на полку. Села за компьютер, открыла сайт нотариуса. Записалась на вторник.
Сын заглянул в комнату:
— Мам, ужинать будешь?
— Потом, — ответила она. — Сначала дело одно сделаю.