— А у вас есть тапочки с подогревом? У меня цистит хронический, мне по холодному паркету ходить противопоказано.
Леля, или как там ее представил сын пять минут назад, стояла посреди моей прихожей, брезгливо поджимая пальцы в промокших капроновых колготках. С ее сложенного зонта на натертый воскресным утром пол стекала мутная, маслянистая лужа.
— Нет, — сухо ответила я, стараясь не смотреть на расползающееся пятно. — Обычные войлочные. Вон там, на полке, возьмите любые.
Олег переминался с ноги на ногу, избегая встречаться со мной взглядом. Вид у него был виноватый, но вместе с тем какой-то отчаянно-решительный, словно он готовился к прыжку в ледяную воду.
— Мам, ну ты чего так официально? Леночка устала, мы весь день на ногах, отчет сдавали, потом под дождь этот попали.
Лена подцепила двумя пальцами с длинным маникюром предложенный тапочек, словно это была дохлая мышь. Повертела его, скривив ярко накрашенные губы.
— Жесткие, — безапелляционно констатировала она, бросая обувь обратно. — Ладно, я в носках побуду. У вас же чисто? Надеюсь, грибка ни у кого нет?
Она прошла в комнату, оставляя на идеальном паркете влажные, липкие следы от промокших насквозь ступней. Я смотрела на эти отпечатки и чувствовала, как внутри натягивается тонкая, звенящая струна.
Я вдохнула спертый воздух прихожей, теперь пропитанный запахом мокрой синтетики и чужих резких духов. Выдохнула. Никаких скандалов, я обещала себе вытерпеть этот визит ради сына.
Олег засуетился, стягивая мокрую куртку и неловко вешая её поверх моего пальто.
— Мам, ты не обращай внимания, у нее стресс, — зашептал он, наклоняясь ко мне. — Начальник зверь, гонял их сегодня и в хвост и в гриву. Мы просто посидим, отдохнем, ладно?
— Посидите, — кивнула я, направляясь в ванную за тряпкой. — Только не шумите особо.
Тряпка была шершавой, старой, неприятной на ощупь. Вода в ведре, которое я набрала еще утром для уборки подъезда, была ледяной. Я специально не стала её менять — мне нужно было физическое ощущение холода, чтобы остудить закипающее раздражение.
Из гостиной донесся требовательный, капризный голос, привыкший повелевать:
— Олежек! Принеси плед! Меня знобит, тут сквозняк гуляет по ногам!
Сын метнулся в спальню, чуть не сбив меня с ног в узком коридоре.
Я выжимала тряпку, чувствуя, как грязная вода течет по пальцам, забираясь под ногти. Это было физически омерзительно, но необходимо. Как будто грязь была не на полу, а где-то глубже, в самой атмосфере квартиры, которую они принесли с собой.
Зашла в комнату. Лена уже оккупировала мой любимый диван. Ноги она закинула на подлокотник, прямо на светлую обивку, которую я чистила специальным средством раз в месяц.
— Ой, Галина... Викторовна, да? — она даже не повернула головы, изучая свой маникюр. — А сделайте чайку? Зеленого, с жасмином. Только не кипяток, градусов восемьдесят, иначе катехины разрушаются.
Олег суетился вокруг нее, подотыкая плед со всех сторон, словно пеленал младенца.
— Сейчас, Ленусь, мама сделает. Мам, ну организуй, а? Мы же голодные, может, бутерброды какие есть?
Я посмотрела на сына. Взрослый мужик, тридцать лет, широкие плечи. А смотрит на эту девицу, как кролик на удава, готовый выполнить любую прихоть по щелчку пальцев.
— Чайник на кухне, — ровно сказала я, чувствуя, как холодеют руки. — Хлеб в хлебнице. Руки у вас есть, обслужите себя сами.
Лена картинно вздохнула, закатила глаза и прижала ладонь ко лбу, демонстрируя невероятное страдание.
— Олежек, видишь? Я же говорила. Мне тут не рады. А у меня мигрень начинается от негативных вибраций.
Олег метнул на меня злой, колючий взгляд.
— Мама! Сложно, что ли? Человек плохо себя чувствует! Ты же хозяйка!
Я молча развернулась и пошла в ванную. Мне нужно было сменить воду в ведре, или я за себя не ручалась.
Шум воды из крана немного успокаивал. Я набрала полное ведро. Добавила хлорки — много, щедро. Запах резкий, больничный, едкий, но он перебивал этот душный, сладкий аромат её присутствия, повисший в моей квартире.
Вернулась в коридор, чтобы домыть за ними грязь, которую они разнесли уже почти до кухни. Из гостиной доносился приглушенный, но отчетливый разговор.
— ...она всегда такая? — голос Лены звучал теперь не капризно, а жестко и расчетливо. — Как сухарь. Ни сочувствия, ни гостеприимства. Тяжело с ней будет.
— Потерпи, зайка. Квартира большая, центр, сталинка. Потолки три метра. Если мы поженимся, разменяем. Ей одной тут много, зачем старухе три комнаты? Купим ей однушку в спальном районе, а разницу нам на ипотеку.
Я замерла с тряпкой в руках, ощущая, как ледяная вода пропитывает кожу.
Разменяем. Старухе. Однушку.
Вот оно что.
Не просто в гости зашли чаю попить. На смотрины недвижимости приехали. Оценивают активы перед сделкой.
Рука сжала тряпку так, что грязная вода хлюпнула на пол. В этот момент жалость к сыну, которую я пестовала годами, испарилась без остатка.
Олег вышел в коридор. Увидел меня, согнувшуюся над ведром, и на секунду смутился, но тут же нацепил маску озабоченности.
— Мам, тут такое дело... — он замялся, понизил голос, оглядываясь на дверь комнаты. — Лена в лужу вступила у подъезда. Глубокую, там по щиколотку было. У нее ноги ледяные и грязные, она боится заболеть.
Я выпрямилась, чувствуя, как ноет поясница. Спина затекла от напряжения.
— И? — спросила я, глядя на него в упор.
Олег отвел глаза, разглядывая вешалку.
— В ванную она идти не хочет, боится поскользнуться на плитке, у нее голова от мигрени кружится. Принеси тазик с теплой водой. Прямо к дивану. И полотенце пушистое, махровое, самое мягкое.
— Тазик? — переспросила я, не веря своим ушам.
— Ну да. Поухаживай за ней немного. Ты же женщина, должна понимать. Ей забота нужна, тепло.
Он вдруг набрался наглости, видимо, вспомнив про будущий размен и чувствуя себя уже почти хозяином положения.
— Помой Лене ноги, — выдал он с нажимом. — Сын привел новую пассию с работы, ей плохо, а ты строишь из себя королеву. Будь человеком, сделай доброе дело.
Фраза повисла в воздухе. Тяжелая, липкая, как та грязь на полу.
Помой Лене ноги.
Внутри меня не было бури, не было крика. Наоборот. Наступил полный штиль. Абсолютная, прозрачная, кристальная ясность.
Я посмотрела на свои руки. Красные от воды и хлорки, с загрубевшей кожей. Руки, которые вырастили его, которые строили этот дом.
Посмотрела на сына. Чужой. Совсем чужой человек с бегающими глазками и дряблой совестью.
— Хорошо, — сказала я тихо. — Сейчас.
Олег выдохнул, просиял, словно получил долгожданный подарок.
— Вот и умница! Я знал, что ты поймешь. Ты у меня мудрая.
Он убежал обратно к своей «больной», предвкушая сервис.
Я пошла в туалет. Вылила чистую воду с хлоркой в унитаз.
Вернулась в коридор. Там, в углу, стояло другое ведро. То самое, «черновое».
Я мыла им пол на лестничной клетке перед их приходом. Там плавали серые комья пыли, чьи-то волосы, ошметки уличной грязи, песок и жирная радужная пленка от бензина и реагентов.
Вода была ледяная, настоявшаяся. И густая от грязи.
Я взяла ведро. Тяжелое, килограммов десять. Тонкая металлическая дужка врезалась в ладонь, причиняя боль, но эта боль отрезвляла.
Никаких тазиков. Никаких пушистых полотенец.
Я вошла в комнату.
Лена лежала, картинно прикрыв глаза. Одна нога свисала с дивана. Грязный, мокрый носок валялся на моем белом ковре, оставляя серое пятно. Ступня была серая, в подтеках уличной жижи, с облупившимся лаком на мизинце.
Олег сидел рядом, держал ее за руку, поглаживая ладонь.
— Мама идет, сейчас ножки согреем, распарим, — ворковал он. — Тебе сразу легче станет.
Я подошла ближе. Встала так, чтобы перекрыть свет от люстры.
Лена лениво приоткрыла один глаз.
— Надеюсь, вода не горячая? У меня кожа чувствительная, капилляры близко расположены.
Я стояла прямо над ней. Ведро оттягивало руку, мышцы ныли.
В этот момент я поняла, что больше не буду терпеть ни единой секунды этого унижения.
— Самая подходящая, — сказала я, и мой голос прозвучал удивительно твердо.
И сделала шаг вперед.
Я не споткнулась по-настоящему. Мои ноги стояли твердо, как колонны. Но для них это выглядело как нелепая, стариковская случайность.
Я просто разжала пальцы. И чуть подтолкнула дно ведра коленом, придавая ускорение.
Десять литров серой, вонючей, ледяной жижи хлынули вперед широким потоком.
Волной. Цунами.
Прямо на Лену. На ее «чувствительные» ноги. На живот. На лицо. На Олега.
— А-а-а-а! — визг резанул по ушам, перекрывая шум воды.
Лена подскочила, как ошпаренная, забыв про мигрень и усталость. Грязная вода стекала с ее лица, с мокрых волос, с дорогой блузки, превращая ее в серую тряпку. На нижней губе повис комок серой пыли, похожий на пиявку.
Олег вскочил, отряхиваясь, размахивая руками. Его брюки прилипли к ногам, рубашка была в грязных брызгах.
— Мама! Ты что наделала?! Ты с ума сошла?! — заорал он, глядя на меня выпученными глазами.
Я стояла с пустым ведром. Спокойная, как скала. Дыхание было ровным.
— Ой, — сказала я без всякого выражения, глядя прямо в глаза Лене. — Я молча вынесла ведро с помоями и «случайно» споткнулась. Тяжелое очень. Возраст, знаете ли, координация уже не та. Руки не держат.
Лена верещала, пытаясь стряхнуть с себя грязь, но только размазывала её по коже.
— Это помои! Это воняет! Олег! Она меня облила помоями! Фу! У меня во рту песок!
Она прыгала на моем белом ковре, оставляя на нем чудовищные черные лужи. Но мне было плевать на ковер. Ковер — это просто вещь. Его можно отдать в химчистку или выбросить.
Свою жизнь и достоинство отдать в химчистку нельзя.
— Уходим! Немедленно! — визжала она, хватая сумку. — Это дурдом! Твоя мать ненормальная, её лечить надо!
Олег растерянно смотрел то на меня, то на нее, то на испорченный диван.
— Мам, ну как же так... Ну ты же видела, куда идешь...
— Видела, — кивнула я, и на губах появилась легкая улыбка. — Грязно у вас было. Очень грязно. Решила смыть всё разом.
Лена уже неслась в прихожую, на ходу пытаясь натянуть сапоги на мокрые, грязные колготки, скользя по паркету.
— Чтобы ноги моей здесь не было! Разменяем! Да я лучше в коммуналке с крысами жить буду, чем с этой сумасшедшей! Ты мне за испорченную блузку заплатишь!
Дверь хлопнула так, что с потолка посыпалась мелкая штукатурка.
Олег задержался на секунду. Он посмотрел на пустое ведро, потом на мое лицо. В его глазах мелькнуло понимание, смешанное со страхом.
— Ты... Ты специально, — прошептал он. Это был не вопрос.
— Забирай свою куртку, сын, — сказала я тихо, глядя ему прямо в переносицу. — И иди. Леночке нужно срочно помыться.
Он выскочил за дверь, даже не застегнувшись.
Я осталась одна посреди разгрома.
Диван был испорчен безнадежно — вода пропитала наполнитель. Ковер, скорее всего, тоже пойдет на свалку. В комнате воняло мокрой пылью, старой грязью и дешёвым скандалом.
Я аккуратно поставила ведро на место.
Прошла на кухню. Включила чайник. Щелчок кнопки прозвучал как выстрел стартового пистолета в новую жизнь.
Достала свою любимую кружку. Тонкий фарфор, который я берегла и никому не давала.
За окном шумел дождь, смывая следы их присутствия с улиц города. В квартире было грязно, мокро и пахло болотом.
Но дышалось мне удивительно легко. Грудную клетку, которую давило последние два часа, наконец-то отпустило.
Я налила себе кипятка. Без заварки. Просто чистой, горячей воды.
Сделала глоток. Тепло разлилось по телу, возвращая чувствительность пальцам.
Взяла телефон. Нашла номер клининговой службы, который давно хранила на всякий случай.
— Алло? Добрый вечер. Мне нужна полная уборка. Генеральная. Да, с дезинфекцией. После... небольшого стихийного бедствия. И, пожалуйста, закажите вывоз старого дивана на помойку. Да, прямо сейчас.
Я положила трубку и посмотрела на пустой коридор.
Больше никто не будет вытирать ноги о мой дом. И обо меня.
Никогда.
Через три часа квартира сияла пустотой и запахом лимона. Диван унесли грузчики, оставив просторное, свободное место у стены.
Я постелила на пол циновку и поставила на неё старое кресло, которое давно хотела перенести из спальни. Теперь здесь было много воздуха. Я села, вытянула ноги и впервые за много лет почувствовала, что этот дом принадлежит только мне.