— Мам, мы на шашлыки, а ты иди грядки полоть, — заявил сорокалетний Коля, небрежно махнув шампуром в сторону огорода, где под палящим солнцем жухла картошка.
Вокруг него переминались с ноги на ногу его верные оруженосцы — Виталик и Серега. Оба, как и мой сын, давно разменяли пятый десяток, отрастили животы, но вели себя так, словно им все еще по пятнадцать и вся жизнь впереди.
— Ну, чего застыла? — Коля подмигнул приятелям, явно наслаждаясь публикой. — Не видишь, у нас тут мужской разговор намечается, серьезные темы. Бизнес, стратегии, курсы валют. А твое дело — укроп да петрушка, не мешай серьезным людям отдыхать.
Виталик хохотнул, поправляя шорты, которые врезались ему в бока, и с вожделением посмотрел на пакет с углем.
Я стояла в старых садовых галошах, которые помнили еще Горбачева, и выцветшей панаме. В руках — тяжелое ведро с сорняками, оттягивающее плечо.
Солнце пекло нещадно, воздух дрожал над раскаленной крышей беседки.
Где-то вдалеке надрывно гудела газонокосилка соседа, заглушая мои собственные мысли.
— Николай, — спокойно, стараясь не повышать голос, произнесла я. — Ты уголь забыл купить, в багажнике пусто, я проверяла.
— Ой, ну началось! — сын закатил глаза так картинно, что я испугалась, не заклинит ли их. — Мать, ну что ты меня позоришь перед пацанами? Я — генеральный директор, у меня голова забита поставками и глобальной логистикой, а не твоим углем. Сама сгоняй в магазин, тебе полезно пройтись, растрястись немного.
Я посмотрела на этого «генерального директора» в майке с застарелым пятном от кетчупа. На его хозяйскую, развязанную позу у моего мангала, на моей даче, построенной на мои деньги.
Внутри меня не было ни щелчка, ни звона, ни холодка. Просто вдруг стало невыносимо скучно и брезгливо, словно я наступила в гнилое яблоко.
— Иди, мам, иди, — поторопил он, уже отворачиваясь к друзьям. — И огурчиков там нарви, только маленьких, колючих. Свежих, чтобы хрустели.
Я развернулась и пошла, чувствуя спиной их липкие, оценивающие взгляды. Но направилась я не к грядкам с огурцами.
Наш «великий бизнес» — это два ржавых строительных вагончика на окраине промзоны и арендованный склад с дешевой сантехникой. Громкое название «Империя Труб», которое придумал Коля, всегда вызывало у меня лишь грустную улыбку.
По всем документам, от первого до последнего листка, все было оформлено на меня — ИП Вера Андреевна.
Коля числился менеджером по продажам, хотя продавал он только свои байки друзьям. Всем вокруг он рассказывал, что это его фирма, его детище, а «старушка» просто помогает с бумажками, чтобы дома не скучать от маразма.
Я молчала годами, жалела его, неудачника. Пусть сынок почувствует себя значимым, пусть поиграет в начальника, раз уж с нормальной карьерой не сложилось.
Дошла до крыльца, с грохотом поставила пустое ведро на ступеньки.
В нос ударил резкий, химический запах жидкости для розжига — Коля никогда не умел разводить огонь по-человечески, заливал угли этой гадостью так, что мясо потом пахло бензином и горечью.
Из беседки доносился гогот, звон стекла и пьяные выкрики.
— Да она у меня смирная, воспитание советское, — вещал Коля, разливая напитки. — Я ей сказал: сиди на пенсии, вяжи носки, не лезь в дела серьезных людей. Я сам все разрулю, я же мозг! Сейчас вот новый контракт подпишу с застройщиками, вообще заживем, джип себе возьму черный.
— А мать? — спросил кто-то из друзей, кажется, Серега, у которого проснулись остатки совести.
— А что мать? Ей много не надо, пенсия есть и ладно. Грядки, рассада, тупые сериалы по вечерам. Главное, чтобы под ногами не путалась и не лезла с советами.
Я вошла в дом, где пахло пылью, старым деревом и лекарствами от давления.
На комоде, среди моих квитанций за свет, валялась его барсетка из кожзама. Та самая, «директорская», с которой он не расставался даже в душе, боясь потерять статус.
Но сейчас, расслабившись от собственной важности и предвкушения шашлыка, он ее бросил.
Я открыла молнию.
Внутри лежала связка ключей от склада, ключ от офиса-вагончика, корпоративная карта, привязанная к моему пенсионному счету. И печать. Моя круглая синяя печать, которую он таскал с собой «для солидности», чтобы шлепать ее на салфетки в кафе.
Я выгребла всё это хозяйство и положила в глубокий карман своего старого, засаленного фартука.
Телефон на тумбочке звякнул, высветив сообщение — списание за элитный алкоголь в супермаркете. Сумма была такой, что на нее можно было купить машину дров. С моей карты, разумеется.
Вышла обратно на крыльцо, поправила панаму.
Коля уже пытался поджечь угли, пламя вспыхнуло высоко, едва не опалив ему белесые брови.
— Мам! — крикнул он, даже не оборачиваясь, уверенный в моем послушании. — Ты огурцы несешь? И минералку холодную из холодильника захвати, в горле пересохло от руководящей работы!
Виталик и Серега уже жадно тянули руки к пластиковым стаканчикам.
Я подошла к мангалу, стараясь не вдыхать едкий дым.
— Николай, — сказала я громко и четко. Не Коля, не сынок, не Коленька.
Он дернулся от непривычного, металлического тона, чуть не уронив стакан. Обернулся, держа щипцы для мяса как скипетр власти.
— Ну чего еще? Ты в магазин сходила или нет? Мы ждем вообще-то.
— Ключи от машины дай.
— Зачем? — он нахмурился, и на лбу собрались недовольные складки. — Пешком сходи, тут близко, метров пятьсот. Я не хочу, чтобы ты сцепление жгла, ты вечно газуешь не по делу.
— Ключи дай. Сейчас же.
Друзья притихли, переглянувшись. Почувствовали, что воздух стал тяжелее и горячее, чем угли в мангале.
— Мам, не начинай концерт, а? — Коля попытался улыбнуться, но улыбка вышла жалкой и кривой. — Перед пацанами неудобно, мы же отдыхаем. Что ты устроила на ровном месте?
— Я уволила тебя, Коля. Прямо сейчас.
Он замер с открытым ртом. Щипцы звякнули, упав на бетонную плитку.
— Чего? — он нервно усмехнулся, глядя на друзей и ища у них поддержки. — Слышали? Уволила она. Мам, у тебя солнце голову напекло? Иди, полежи, таблеточку выпей, давление померь.
Я достала из кармана фартука связку ключей от склада и печать, подбросила их на ладони. Металл звякнул, и этот звук прозвучал как приговор.
— Склад закрыт, я позвонила охране. Завтра утром придет сторож Петрович, поменяет все замки, я уже оплатила вызов мастера. Пароли от клиентской базы я сменила пять минут назад через телефон, доступ к счетам закрыт. Корпоративная карта заблокирована, можешь проверить.
Лицо Коли начало стремительно меняться. Сначала оно было красным от жара углей и алкоголя, теперь стало серым, как пепел под ногами.
— Ты что гонишь? — голос его сорвался на визг, он напоминал капризного подростка. — Какая база? Какие замки? Это моя фирма! Я ее поднимал с колен!
— Ты ее проедал, Коля, и пропивал. Ты брал деньги из кассы на свои гулянки, а я закрывала дыры пенсией. Ты хамил поставщикам, строил из себя олигарха, а я потом извинялась и возила им коробки конфет, чтобы не разорвали контракты.
— Да без меня там все рухнет через день! — заорал он, брызгая слюной и делая шаг ко мне. — Ты же ничего не смыслишь в трубах! Ты старая пенсионерка! Твое место — на огороде, с тяпкой!
Виталик деликатно отошел в сторону, делая вид, что с огромным интересом рассматривает куст черной смородины. Серега просто уставился в свой пустой стакан.
— Может и рухнет, — легко согласилась я. — Зато тихо будет, и долги расти перестанут. И воровать у меня никто не будет, называя это «представительскими расходами».
Я требовательно протянула руку ладонью вверх.
— Ключи от моего «Ларгуса». Быстро.
— Это служебная тачка! — взвизгнул он, прижимая руку к карману. — Я на ней товар вожу!
— Оформленная на меня. Как и эта дача. Как и квартира в городе, в которой ты живешь и за которую ни разу коммуналку не заплатил.
Коля смотрел на меня, и в его глазах я видела не раскаяние, нет. Я видела животный страх маленького мальчика, у которого отбирают любимую, дорогую игрушку, которую он считал своей по праву рождения.
— Ты не посмеешь, — прошипел он сквозь зубы. — Перед пацанами... Ты меня унижаешь! Ты меня растаптываешь!
— Ты сам себя унизил, когда отправил мать грядки полоть, пока ты водку жрешь на мои деньги.
Я шагнула к нему ближе, глядя прямо в глаза. Он инстинктивно отшатнулся, наткнувшись спиной на мангал.
— Ключи. Или я прямо сейчас вызываю полицию и заявляю об угоне. Документы на машину у меня в сумке, я их вторым комплектом всегда ношу. У тебя доверенности нет.
Он дрожащими, непослушными пальцами полез в карман шорт. Долго возился, выудил брелок с сигнализацией. Швырнул его в высокую траву, к моим ногам, как кость собаке.
— На! Подавись! — его лицо перекосило от бессильной злобы. — Да я... Да я свою фирму открою! В сто раз круче твоей шарашки! Ты еще приползешь ко мне денег просить на лекарства!
— Удачи, Николай. Бог в помощь.
Я, не торопясь, наклонилась, подняла ключи. Отряхнула их от налипшей травинки и пыли.
— А теперь — вон отсюда. Все трое.
— В смысле? — он опешил, рот приоткрылся. — Мы же только угли разожгли... Мясо замариновали... Мы же не ели еще!
— Мясо забирай, сырое погрызете. И друзей своих дармоедов забирай. Калитка открыта, замок не заедает. Автобус до города через сорок минут, остановка за поворотом. Если побежите прямо сейчас — успеете.
— Мам, ну ты чего... — подал голос Серега, который все это время сжимал стаканчик, надеясь на чудо. — Ну погорячились, ну с кем не бывает, дело житейское. Давайте мировую? Мы тост скажем...
Я посмотрела на него так, как смотрела на двоечников в школе тридцать лет назад. Взгляд у Сереги был тоскливый, голодный. Ему хотелось халявного шашлыка, а не семейной драмы.
— Всего доброго, молодые люди. Банкет окончен, — отрезала я.
Я развернулась и пошла к машине, не оглядываясь. Это был обычный, рабочий «Ларгус», надежная лошадка, которую Коля считал недостойной своего мнимого величия, но гонял в хвост и в гриву.
Села за руль, привычно поправила зеркало, которое сын всегда сбивал под себя. Завела двигатель, и он отозвался ровным гулом.
В зеркале заднего вида я видела, как Коля со всей силы пинает мангал. Угли рассыпались по плитке огненным веером, шипя и плюясь искрами. Он что-то кричал, размахивал руками, тыча пальцем в мою сторону. Друзья уныло брели к выходу, волоча пакеты с маринованным мясом и звеня бутылками.
Я выехала за ворота, оставив позади клубы пыли.
Дорога была сухой, колеса шуршали по гравию, успокаивая нервы.
Ехать мне было особо некуда, да и не хотелось. Домой нельзя — там все напоминало о сыне, его разбросанные вещи, его запах. В офис — тем более, там душно.
Я остановилась у маленького придорожного ларька на выезде из дачного поселка.
Заглушила мотор, чувствуя, как дрожат руки — отходняк накрыл.
Вышла на улицу. Вокруг одуряюще стрекотали кузнечики, пахло нагретым асфальтом, пылью и горькой полынью. Никакой киношной идиллии, просто обычный, жаркий летний день.
Купила себе мороженое — обычный вафельный стаканчик, сливочный, как в детстве.
Села прямо на теплый капот «Ларгуса», болтая ногами.
Телефон в кармане разрывался от звонков, вибрируя как бешеный. «Сынок». Потом снова «Сынок». Потом «Виталик». Потом неизвестный номер.
Я достала телефон, посмотрела на экран. Нажала кнопку выключения и держала, пока экран не погас окончательно.
Впервые за двадцать лет я не думала о том, подписана ли накладная, отгружен ли унитаз клиенту и что покушал мой сорокалетний Коленька.
Странное чувство накрыло меня. Не бурная радость, не восторг освобождения. Просто тяжелый, пыльный мешок с камнями, который я тащила полжизни, вдруг упал с плеч.
Спина, правда, все еще болела, и колени ныли после утренней прополки. Возраст и гравитацию никто не отменял.
Я съела мороженое, аккуратно вытерла липкие руки влажной салфеткой.
Завтра будет очень сложный, суетливый день. Придется искать нового кладовщика, разбираться с недовольными поставщиками, менять замки, слушать нытье Коли под дверью. Я не питала иллюзий — он так просто не отстанет, будет давить на жалость, угрожать, умолять.
Но это будет завтра.
А сейчас я завела мотор и поехала не в сторону города, а к большому строительному гипермаркету, что виднелся у трассы.
Давно хотела купить себе нормальный, дорогой шезлонг с мягким матрасом.
Поставлю его прямо посреди газона, на самое видное место. И пусть только кто-нибудь попробует заикнуться про грядки или сорняки.
Я сама решу, когда мне полоть, а когда — жечь костры и смотреть на небо.