Егор открыл дверь, жуя бутерброд. Увидев Свету с вещами и белым как мел лицом, он поперхнулся.
— Свет? Ты чего? Случилось что?
— Мать выгнала, — коротко бросила она. — Сказала, или аборт, или на улицу.
Егор замер. Он был простым парнем, звезд с неба не хватал, но подлости в нем не было. Он молча взял у нее рюкзак и крикнул в глубину квартиры:
— Мам! Пап! У нас гости. Насовсем.
Родители Егора, тетя Таня и дядя Валера, были людьми простыми. Жили скромно, считали деньги до зарплаты, но трагедий не устраивали. Узнав новости, дядя Валера только крякнул и почесал затылок:
— Ну, дела... Тесновато будет, конечно. Но в тесноте, да не в обиде. Чай, не звери, на улицу беременную не выгоним.
Тетя Таня, женщина мягкая и уютная, тут же захлопотала:
— Ой, да ты же голодная, поди! Садись, сейчас картошечки положу. И не трясись ты так, девочка. Дети — это не болезнь, это счастье. Вырастим.
Света смотрела на них и не верила. Где крики? Где проклятия? Почему эти чужие, по сути, люди приняли ее теплее, чем родная мать?
Началась новая жизнь. И она была совсем не сахар. Света быстро повзрослела. Учебу она не бросила — это стало делом принципа. Она ходила в школу с животом, игнорируя косые взгляды учителей и шепотки одноклассниц.
— Не женщина, а танк, — шутил Егор, помогая ей завязывать шнурки, когда живот уже не давал наклониться.
Родилась Машенька. Крикунья и егоза. Света узнала, что такое хронический недосып, когда путаешь день с ночью, а учебник по обществознанию читаешь, укачивая коляску одной ногой.
Денег не хватало. Помощь родителей Егора была скромной, стипендия мужа (он поступил в колледж) уходила на памперсы. Но они крутились. Света писала курсовые на заказ по ночам, Егор подрабатывал грузчиком.
Было тяжело? Да не то слово. Иногда Света сползала по стенке в ванной и хотела выть. Но потом вспоминала лицо матери и ее слова: «Приползешь».
«Не дождешься», — думала она, умываясь холодной водой.
Свекровь, Татьяна Ивановна, стала для нее настоящей опорой. Она не лезла с нравоучениями, а просто брала Машку на руки и говорила:
— Иди, Светочка, поспи часок. Или почитай. У тебя экзамены на носу.
— Татьяна Ивановна, я вам в тягость, — как-то сказала Света, чувствуя вину.
— Глупости не говори, — отмахнулась свекровь. — Внучка — это радость. А ты молодец. Зубастая. Пробьешься.
И Света пробилась. Она сдала ЕГЭ так, что учителя, пророчившие ей судьбу «ПТУшницы», только рты открыли. Бюджет. Юридический.
— Ну что, съела, мама? — прошептала Света, глядя на списки зачисленных.
Прошло два года.
Жизнь вошла в колею. Света училась, успевала вести хозяйство (не идеально, но никто и не требовал стерильности), Машенька пошла в ясли. Егор работал и учился на заочном. Жили они все там же, у родителей, но уже откладывали на ипотеку.
Однажды в субботу раздался звонок в дверь.
Света открыла и застыла. На пороге стояла Галина Петровна.
Она постарела. Идеальная укладка была на месте, но в глазах появилось что-то... жалкое. В руках она держала огромную коробку с куклой.
— Здравствуй, Света, — сказала мать. Голос звучал неуверенно. Не было в нем больше того генеральского металла.
Света смотрела на нее и чувствовала, как внутри поднимается волна обиды. Той самой, двухлетней выдержки. Хотелось захлопнуть дверь. Сказать: «Пошла вон, у меня нет матери». Сказать все те гадости, которые она прокручивала в голове сотни раз.
— Зачем пришла? — спросила Света сухо. — Позлорадствовать? Так не выйдет. Мы не побираемся.
— Я знаю, — мать опустила глаза. — Мне... тетя Люба сказала. Что ты поступила. Что внучка растет.
— И что? Твой прогноз не сбылся. Жизнь не кончилась.
Галина Петровна переминалась с ноги на ногу. Ей было неуютно. Она привыкла быть правой, а тут — полное фиаско. Ее сценарий «гибели» рассыпался в прах. Дочь не приползла. Дочь справилась. Без нее.
— Я вот... Машеньке подарок принесла. Можно?
Света взялась за ручку двери, собираясь закрыть ее перед носом «любящей бабушки».
— Не надо нам ничего. Уходи.
Но тут из кухни вышла Татьяна Ивановна. Она вытирала руки полотенцем. Увидела гостью, увидела лицо Светы, полное решимости, и все поняла.
Она подошла к невестке и тихо, так, чтобы не слышала гостья, сказала:
— Свет, не дури.
— Она меня выгнала! — прошипела Света. — Она смерти моему ребенку желала!
— Знаю. Бог ей судья. Но она — бабушка. Не лишай Машу бабушки из-за своих ран. Она сама себя наказала, Света. Она пропустила первые шаги, первое слово. Она уже проиграла. Будь ты умнее.
Света посмотрела на свекровь. В глазах Татьяны Ивановны было столько простой житейской мудрости, что злость начала отступать.
Действительно. Чего она боится? Мать больше не имеет над ней власти. Света — взрослая, самостоятельная женщина. У нее есть семья, есть тыл. А мать... мать просто одинокая, несчастная женщина, которая в своей гордыне осталась у разбитого корыта.
Света вздохнула и отступила в сторону.
— Заходи, — бросила она, не глядя на мать. — Только обувь сними, я полы помыла.
Галина Петровна вошла, робко, словно в музей. Прошла в комнату. Машенька сидела на ковре и строила башню из кубиков.
— Привет, — сказала Галина Петровна, присаживаясь на корточки. — Я... я твоя бабушка.
Маша посмотрела на нее с интересом. Взяла протянутую куклу.
Света стояла в дверях, скрестив руки на груди. Она не ждала извинений. Она знала: мать никогда не скажет «прости». У таких людей язык не поворачивается признавать свои ошибки. Но это было и не нужно.
Она видела, как мать неуклюже гладит внучку по голове, как дрожат ее руки. Это была полная капитуляция. Без белых флагов и громких слов.
Света пошла на кухню, где свекровь уже наливала чай.
— Садись, победительница, — улыбнулась Татьяна Ивановна, ставя перед ней чашку. — Чай пить будем. С пирожками.
Света села. В доме было тихо, только из комнаты доносился голос матери, которая что-то объясняла Маше про куклу. Света сделала глоток чая. Ей было легко. Она не простила, нет. Но она отпустила. И это было куда важнее.
