Они вернулись через пять дней. Зашли в подъезд, поднялись на лифте. Слава суетился, тащил чемоданы, пытаясь изобразить бурную деятельность.
— Ну вот, дом, милый дом! — бодро сказал он, открывая дверь.
В нос ударил запах.
Это был не запах дома. Не тот тонкий аромат кондиционера и кофе, который любила Варя. Пахло дешевым табаком, перегаром и какими-то приторными, удушливыми духами. Смесь вокзального туалета и будуара.
Варя застыла на пороге. Она даже не переступила черту, отделяющую прихожую от общего коридора.
— Они же уехали... — растерянно пробормотал Слава, втягивая носом воздух.
Варя прошла в комнату, не разуваясь.
На столе в гостиной, на их любимом дубовом столе, красовались липкие круги от бокалов. Пятна от какого-то соуса. Гора грязной посуды в раковине — видимо, "клининг" в понимании Кости заключался в том, чтобы просто свалить.
Но самое страшное ждало в спальне.
Постель была смята. Одеяло валялось на полу, скомканное, как грязная тряпка. На подушке — на её, Вариной, подушке! — темнел след от туши.
Варя зашла в ванную. В сливе раковины, запутавшись в решетке, торчал клок длинных, крашеных в рыжий цвет волос.
К горлу подступил ком. Варя зажала рот рукой, чтобы ее не стошнило прямо здесь.
— Слава, — сказала она. Голос был тихим, мертвым.
Он прибежал, увидел всё это. Его лицо пошло красными пятнами.
— Вот урод... — выдохнул он. — Он же обещал... Сказал, все уберет...
— Обещал? — Варя повернулась к нему. В её глазах не было слез. Только холодное презрение. — Это твой друг, Слава. Твоя "мужская солидарность". Полюбуйся. Они не просто переспали здесь. Они вытерли ноги об наш дом. И об тебя.
— Я сейчас... Я позвоню... — Слава схватился за телефон, но Варя его остановила жестом.
— Мне не интересно. Я здесь не останусь.
— В смысле? А куда ты? — испугался он.
— В отель. Я не могу здесь дышать. Здесь воняет предательством. И чужой грязью.
— Варь, не уходи! Я все уберу! Сейчас же!
— Убирай, — кивнула она. — Разгребай последствия своей доброты. А я поехала.
Она развернулась, взяла свой чемодан, который так и не распаковала, и вышла. Дверь захлопнулась.
Слава остался один посреди разгромленной квартиры. Злость накрыла его с опозданием, но накрыла сильно. Он набрал номер Кости.
— Алло, братан! Как долетели? — голос друга был веселым, пьяненьким.
— Ты что устроил, скотина? — заорал Слава. — Ты во что квартиру превратил?! Я же просил убрать! Варя ушла из-за тебя!
— Ой, да ладно тебе, не кипятись, — хохотнул Костя. — Подумаешь, тарелку не помыл. Бабы — они такие, любят драму на пустом месте. Скажи ей, пусть не выпендривается. А ты чего, подкаблучник, что ли? Устрой ей там профилактику.
— Пошел ты, — тихо сказал Слава. — Знаешь куда? К черту пошел. И ключи верни. И забудь мой номер.
— Э, ты чего, обиделся? Из-за бабы друга теряешь?
Слава сбросил вызов.
Только сейчас, стоя в этом свинарнике, слушая гудки, он понял, какой же он был дурак. "Друг". Друзья так не поступают. Это был не друг, а паразит. Потребитель, которому было плевать на Славу, на его семью, на его просьбы. Он просто использовал его. А Слава, боясь показаться "не мужиком", разрушил свой брак.
Он посмотрел на кровать. На это оскверненное ложе.
Схватив простыню, он рванул ее так, что ткань затрещала. Сгреб все — подушки, одеяло, наматрасник. Все в кучу. В мусорные мешки. Он таскал эти мешки на помойку, как одержимый. Три ходки.
Потом он начал мыть.
Он драил квартиру всю ночь. Хлоркой, порошком, всем, что нашел под раковиной. Он тер стол, пока не заболели пальцы. Он залил ванную таким количеством химии, что резало глаза. Он хотел смыть не просто грязь, а саму память о том, что здесь кто-то был.
В пять утра он, шатаясь от усталости, поехал в круглосуточный гипермаркет. Потратился знатно, кредитка жалобно пискнула, но ему было все равно. Он купил новое постельное белье — белоснежное, хрустящее. Новые подушки. Одеяло. И две новые кружки — большие, керамические, цвета морской волны.
Вернулся. Застелил кровать. Расставил чашки. Открыл окна, впуская утреннюю прохладу.
Квартира сияла. Запаха чужих духов больше не было. Пахло чистотой и надеждой.
В восемь утра он позвонил Варе.
— Приезжай, — сказал он хрипло. — Пожалуйста.
Варя приехала через час. Она выглядела уставшей, глаза запали. Она вошла в квартиру осторожно, как сапер на минное поле.
Тишина. Чистота. Свежий воздух.
Она прошла в спальню. Увидела новую, белоснежную постель. Увидела, что нет больше тех вещей, которых касались чужие руки.
На кухне сидел Слава. Он тер лицо руками. Перед ним стояли две новые кружки с горячим чаем.
— Прости меня, — сказал он, не поднимая глаз. — Я идиот. Я все понял. Кости больше нет в нашей жизни. И никого больше не будет. Только мы.
Варя села напротив. Она провела пальцем по краю новой кружки. Теплая.
Она видела его красные от хлорки руки. Видела мешки под глазами. Он не просто убрался. Он совершил обряд очищения. Он действительно понял. Не на словах, а на деле.
— Чай вкусный? — спросила она тихо.
— С бергамотом. Как ты любишь.
Она взяла кружку. Сделала глоток. Горячая жидкость согрела внутри то место, где еще вчера был ледяной ком обиды.
— Ладно, — сказала она. — Но ключи теперь только у нас.
— Только у нас, — эхом отозвался Слава.
Они сидели на чистой кухне, в тишине. За окном просыпался город, гудели машины, но в их квартире был мир. Хрупкий, восстановленный, пахнущий свежестью и осознанием того, что семья — это закрытая территория. И вход туда — только по пропускам любви, а не по билетам "мужской солидарности".
