Кофе в этот раз получился правильным. Жанна даже удивилась — обычно по утрам она торопилась и либо недодерживала, либо переливала воды, и вкус получался никакой, просто горячая бурда с запахом. Но сегодня было воскресенье, и она никуда не спешила. Стояла у окна, держала кружку двумя руками, смотрела, как во дворе дворник методично сгребает в кучу мокрые листья, тут же рассыпающиеся от ветра. Октябрь. Уже третий октябрь в этой квартире, и первый — когда она здесь одна.
Развод с Родионом она пережила почти спокойно. То есть не совсем спокойно, были ночи, были звонки подруге Ларисе в два часа, было вино и незапланированная стрижка, которую она потом полгода отращивала. Но в целом — обошлось. Родион оказался именно таким, каким она боялась его увидеть в самом начале: необязательным, мягким в плохом смысле, человеком, у которого всегда находилась причина не принимать решение. Квартира по брачному договору осталась за Жанной, машина за ним, и они разошлись почти без скандала. Почти.
Скандал случился чуть позже и с другой стороны.
Валентина Игоревна, мать Родиона, позвонила через неделю после того, как он забрал последнюю коробку.
— Ты понимаешь, что забрала у него будущее? — спросила она тоном человека, который давно написал монолог и ждал своего выхода на сцену.
— Валентина Игоревна, квартира куплена до брака, — сказала Жанна.
— Он вложил туда три года своей жизни.
— Это называется совместное проживание. Это не инвестиция.
Разговор закончился быстро. Валентина Игоревна повесила трубку, и Жанна решила, что это всё. Глава закрыта, страница перевёрнута, все эти метафоры про новую жизнь — они наконец имеют смысл.
Первый раз она ничего не поняла.
Пришла домой с работы, поставила сумку, прошла на кухню. Что-то зацепило взгляд, но она не смогла сформулировать что. Вроде всё на месте. Чайник, фрукты в вазе, стопка книг на подоконнике. Она поела, посмотрела сериал, легла спать. Утром тоже ничего не поняла.
Второй раз случился через две недели. Жанна вернулась раньше обычного — отменилась встреча — и снова почувствовала это странное ощущение. Как будто кто-то переставил предметы на сантиметр в сторону. Не украл, не сломал — просто слегка сдвинул. Она обошла квартиру, открыла шкафы. Свитера лежали не так. Она всегда складывала их стопкой слева направо по цвету, это была ее маленькая система, она даже сама смеялась над собой за эту привычку. Сейчас серый лежал поверх синего.
Может, сама переложила и забыла? Может.
Но в ящике с документами папки стояли в другом порядке.
Жанна присела на край кровати и попыталась думать спокойно. У неё есть запасной ключ. Он лежит у Ларисы, потому что Лариса живёт в соседнем квартале и в случае чего может приехать быстро. Она позвонила.
— Лар, ты не заходила ко мне на этой неделе?
— Нет, а что?
— Ничего. Показалось.
Она не сказала ничего больше, потому что ещё сама не знала, что именно говорить. Версия с ограблением не складывалась — ничего не пропало. Версия с тем, что она сама всё переложила и не помнит — тоже не нравилась, потому что Жанна была педантом и память у неё была хорошая.
Оставалась версия, которую она пока не хотела думать вслух.
Она вспомнила, что когда они с Родионом съезжались, свекровь приходила помогать с переездом. Валентина Игоревна была деятельной женщиной, она не могла просто стоять и смотреть — она организовывала, расставляла, командовала. Тогда Жанна дала ей ключ, чтобы та могла открыть дверь, пока они спускались с коробками. Ключ потом вернули. Но ключи можно скопировать за пятнадцать минут в любой мастерской у метро.
Эта мысль появилась и уже не ушла.
Жанна не стала устраивать ничего немедленно. Она понимала, что если скажет это вслух — Родиону, Ларисе, кому угодно — ей скажут: ты параноишь, докажи сначала. И они будут правы. Чтобы говорить вслух, нужны доказательства.
В ту же ночь она открыла ноутбук и начала читать про скрытые камеры.
Выбрала небольшую, похожую на зарядное устройство для телефона. Читала отзывы дотошно, как читают инструкции перед операцией — она хотела понимать, что делает. Камера пишет на карту памяти, активируется по движению, угол обзора охватывает большую часть прихожей. Заказала. Ждала три дня, в которые каждый раз возвращаясь домой, проверяла ящик с документами и свитера.
Свитера снова были не так.
Она почти засмеялась, потому что смеяться было легче, чем почувствовать то, что под смехом. Там было что-то неприятное, липкое — ощущение, что твоё пространство не твоё, что кто-то ходит по твоей квартире, трогает твои вещи, листает твои документы, и делает это в твоё отсутствие, не встречаясь с тобой глазами, молча, как будто имеет право.
Камера приехала в четверг.
Жанна поставила её у розетки в прихожей. Подключила приложение, проверила угол. С этого места была видна вся прихожая, часть коридора и — если дверь открыта — кухня. Она несколько раз прошла мимо сама, проверяя, срабатывает ли датчик движения. Срабатывал. Посмотрела запись — четкая, время на экране, её собственное лицо и куртка хорошо различимы.
Всё. Теперь ждать.
Первые четыре дня — ничего. Только её собственные утренние и вечерние проходы мимо. Она почти начала думать, что ошиблась, что это всё-таки была паранойя, что свитера она сама перекладывала в полусне. Это было бы даже хорошо — означало бы, что мир немного более нормальный, чем кажется.
На пятый день, во вторник, в 14:22, в прихожей появилась Валентина Игоревна.
Жанна смотрела запись вечером, сидя на кухне, и пила чай, который давно остыл. Она видела, как Валентина Игоревна открывает дверь своим ключом — уверенно, без колебаний, как человек, который делает это не первый раз. Вошла, огляделась. Сняла пальто, повесила на крючок — на крючок, который три года назад сама же и попросила вкрутить повыше, потому что её пальто длинное. Прошла в комнату, и камера потеряла её из виду. Вернулась через двадцать минут. Надела пальто. Вышла. Закрыла дверь.
Двадцать минут.
Жанна сидела и смотрела на застывший кадр с закрытой дверью. За окном уже стемнело, и в стекле отражалась кухня, её собственный силуэт с кружкой в руке. Она поймала свой взгляд в этом отражении и не узнала его — слишком спокойный для того, что она только что увидела.
Внутри шла какая-то тихая, методичная работа. Не ярость, нет. Что-то похожее на то, как перекладывают инструменты на хирургическом столе — чтобы всё лежало правильно, в нужном порядке, под рукой.
Она позвонила Ларисе.
— Мне нужен телефон юриста. Того, которого ты нашла, когда разбиралась с арендой.
— Что случилось?
— Расскажу потом. Сначала телефон.
Юрист, Сергей Михайлович, принял её на следующий день. Жанна пришла с распечатанными скриншотами, с записью на телефоне и с той папкой с документами, в которой порядок папок снова был нарушен — она специально сфотографировала до и после. Сергей Михайлович смотрел молча, потом снял очки и потер переносицу.
— Значит, у неё есть дубликат ключа. Запись есть. Это незаконное проникновение в жилище. Статья 139 УК.
— Я хочу сначала поговорить с ней сама, — сказала Жанна.
— Зачем?
— Потому что хочу понять, что она искала.
Он посмотрел на неё с тем выражением, с которым юристы смотрят на клиентов, которые усложняют простые вещи.
— Вы можете поговорить. Но ключ нужно получить обратно и поменять замок. И заявление я советую подать в любом случае. Хотя бы для того, чтобы у неё было понимание последствий.
Жанна позвонила Валентине Игоревне в тот же вечер.
— Добрый вечер. Нам нужно встретиться.
Небольшая пауза.
— Зачем?
— Я хочу отдать вам кое-что Родиона, что осталось после переезда. Я нашла в шкафу, — сказала Жанна ровно. — Когда вам удобно?
Валентина Игоревна сказала, что удобно в субботу, и в голосе её не было ничего — ни настороженности, ни вины, ни любопытства. Просто голос пожилой женщины, которую пригласили забрать вещи сына.
В субботу утром Жанна передвинула камеру. Теперь она стояла не в прихожей, а на книжной полке в комнате, среди книг — маленькая, на зарядке, почти невидимая. И вторая точка — телефон на кухне, направленный на стол, запись включена.
Валентина Игоревна пришла в половину двенадцатого. В коричневом пальто, с сумкой. Жанна открыла дверь и отступила в сторону, давая пройти.
— Проходите, на кухне поговорим.
Они сели. Жанна поставила чайник, достала две чашки. Коробки с вещами Родиона на столе не было — потому что её и не существовало.
Валентина Игоревна огляделась. Что-то в ней переключилось — едва заметно.
— Ты говорила, вещи?
— Я солгала, — сказала Жанна. — Вещей нет. Я хотела поговорить с вами лично.
Молчание.
— Валентина Игоревна, когда вы последний раз были в этой квартире?
— Я? Давно. Когда Родька ещё жил.
Жанна положила на стол телефон с открытым видео. Нажала play. Прихожая, 14:22, вторник. Коричневое пальто. Уверенная рука с ключом.
Валентина Игоревна смотрела на экран. Лицо у неё было такое, каким бывает лицо человека, который одновременно ищет выход и понимает, что выхода нет.
— Это... я хотела только посмотреть...
— Что посмотреть?
— Что ты делаешь с её вещами. — Она подняла взгляд, и в нём было что-то такое настоящее, что Жанна почти пожалела её. Почти. — У неё был браслет. От моей мамы. Родя сказал, что ты взяла. После развода. Я думала...
— У меня нет никакого браслета.
— Он сказал...
— Валентина Игоревна. — Жанна говорила медленно, раздельно. — Родион вам солгал. Я не знаю зачем. Может, чтобы объяснить, куда пропала ваша вещь. Но у меня её нет. И никогда не было.
Тишина была долгой. За окном какая-то птица — поздно для октября, непонятно откуда — несколько раз крикнула и замолчала.
— Я не знала, — сказала Валентина Игоревна тихо. И это, кажется, было правдой. Она не знала, что сын солгал. Она знала только то, что ей сказали.
— Ключ, — сказала Жанна.
Валентина Игоревна открыла сумку. Достала связку. Сняла один ключ, положила на стол. Он лежал между ними, блестящий, новый — явно копия, не оригинал, такой не стирается от долгого использования.
— Это единственная копия?
— Да.
— Я поверю вам на слово. Но завтра меняю замок. Просто чтобы вы знали.
Валентина Игоревна поднялась. Взяла сумку. В дверях обернулась, и Жанна увидела в её лице что-то такое — смесь обиды и смущения и ещё чего-то, чему она не знала названия. Может, это был стыд. Может, просто усталость.
— Ты могла бы просто позвонить, — сказала она.
— Могла, — согласилась Жанна. — Но тогда бы у меня не было доказательств.
Дверь закрылась.
Жанна убрала телефон, взяла ключ, покрутила в руке. Металл был холодный. Она положила его в пустую чашку, которую так и не налила — для Валентины Игоревны, которая ушла не попрощавшись.
Потом позвонила Сергею Михайловичу.
— Встреча была. Ключ получила. Записала разговор. Что теперь?
— Теперь вопрос в том, что вы хотите. Заявление — это уголовная статья, это суд, это долго и неприятно для всех. Если вы хотите просто, чтобы она больше не приходила — ключ, замок и, возможно, письменное признание факта.
— А если она снова придёт?
— Тогда заявление, и у вас уже есть доказательная база.
Жанна положила трубку и долго сидела на кухне. Осенний свет в окне был жёлтым, ненадолго — солнце уходило быстро. Она думала о Родионе. Не с болью, с чем-то более холодным и ясным. Он рассказал матери историю про браслет. Зачем? Чтобы она злилась на Жанну вместо него? Чтобы кто-то нашёл для него виноватого? Или просто потому, что это было удобнее, чем признать, что вещь он потерял сам, продал, отдал — неважно.
Она не позвонила ему. Решила, что звонить не будет. Это было бы разговором ни о чём, потому что Родион всегда умел объяснить всё так, что виноватых не оставалось — просто стечение обстоятельств, просто недоразумение, просто так получилось. Жанна знала этот разговор наизусть, не прожив его.
Замок она поменяла на следующий день. Слесарь пришёл в десять, через сорок минут ушёл. Новые ключи — два штуки. Один она оставила себе, второй снова отнесла Ларисе.
— Рассказывай, — сказала Лариса.
Жанна рассказала. Лариса слушала молча, только в конце присвистнула тихо.
— И что теперь?
— Ничего, — сказала Жанна. — Замок новый. Запись есть. Если повторится — иду в полицию. Если не повторится — живу дальше.
— Не страшно?
Жанна подумала.
— Не страшно. Неприятно. Это другое.
Дома она сварила кофе — не такой удачный, как в то воскресенье, немного горький — и снова встала у окна. Двор был почти тот же: листья, дворник, серое небо. Но внутри что-то сдвинулось. Не к лучшему и не к худшему — просто к другому. Она знала теперь, что за три октября в этой квартире в ней побывал чужой человек с чужими ключами и с чужой обидой, которую ей передали как эстафету. Знала, что Родион где-то ходит с этой историей про браслет и, может быть, до сих пор в неё верит. Знала, что суда, скорее всего, не будет — потому что Жанна не была уверена, что готова к тому, во что это превратится.
Зато был новый замок. И камера на полке — она пока оставила её, на всякий случай. Просто чтобы знать.
Этого было достаточно. Не счастье, нет. Но твёрдая почва. Своя.
А вы бы подали заявление в полицию или предпочли бы обойтись без огласки — как Жанна?