Телефонный звонок среди ночи — это всегда плохой знак. Но бывают звонки, после которых мир не рушится, а просто гаснет свет. Навсегда.
— Кем он вам приходится?
— Мой муж. Что случилось?
В этот момент Юрий Степанов уже лежал на холодном асфальте перекрёстка Люблинской и Шкулёва. За сорок минут до этого он играл Чебутыкина в «Трёх сёстрах» — врача, который всё понимает и ничего не может изменить. Зал плакал. А через час его самого уже не было.
Юрий Степанов — не поп-звезда и не светская фигура. Он был актёром редкой породы: культовым внутри профессии и до странности «своим» для зрителя. Его не боготворили — ему верили. Это другое. Он не играл — проживал. И на сцене, и в жизни.
Сын директора совхоза
Сибирь не воспитывает мягких людей. Посёлок Рысево, потом Тайтурка. Отец — директор совхоза «Мальтинский», человек железной дисциплины. Вставал в пять утра, возвращался ближе к ночи. Хозяйство — гектары земли, сотни работников, вечный риск. Совхоз при нём стал миллионером. Отец — заслуженный работник сельского хозяйства.
Дома — тот же порядок. Никаких поблажек сыну. Обязанности — как у взрослых. Сделал — хорошо. Не сделал — никто за тебя не доделает.
Юра рос среди леса, рыбалки, разговоров о земле и ответственности. В девятом классе добыл своего первого лося — серьёзный трофей, не игрушка. Стрелял метко, двигался уверенно. В другой реальности из него вышел бы отличный охотовед или агроном. Отец именно так и видел его будущее — земным, основательным.
Но в Тайтурке был Дом культуры имени Дзержинского. А в нём — бокс, танцы, агитбригада. Юра ходил везде. Мог выйти на сцену, спеть, сыграть миниатюру — и зал вдруг переставал шуметь. На уроках литературы пересказывал так, что учительница забывала смотреть на часы. Он не просто повторял текст — додумывал, расширял, добавлял детали. В классе начиналась тишина.
Это уже был симптом.
В театр — почти тайком
В 1984-м он уехал в Иркутск поступать в театральное училище. Говорили — на спор. Но такие решения на спор не принимают. Скорее, это был удобный предлог, чтобы не объяснять отцу, почему хочется не в лес, а на сцену.
Готовила его тайно руководительница танцевального кружка. Когда отец узнал — был в ярости. Мириться пришлось позже, когда сын уже начал сниматься в кино.
Стипендии не хватало. Юра подрабатывал плотником, каменщиком, трактористом, даже в нефтянке. Таскал тяжести, мёрз, уставал. И параллельно учился — у Веры Товмы, с полной отдачей. Окончил училище с красным дипломом.
Вернулся домой с дипломом отличника. Отец посмотрел и спросил коротко:
— Успокоился? Теперь займёшься серьёзным делом?
Ответ был таким же коротким:
— Я еду в Москву.
На выпускных экзаменах его заметили из ГИТИСа. Мастерская Петра Фоменко. Туда попадали не просто способные — туда попадали одержимые.
«Я не играю»
В Москве он жил в общежитии. Комната — на двоих с Тагиром Рахимовым. Пространство разделили буквой «Г»: у Тагира — окно, у Юры — угол. Он нарисовал себе на стене собственное окно. Если реальности мало — дорисуй.
Рахимов вспоминал их странную игру: Юра давал ему подушки и начинал «драться». Упал — встань. Снова упал — снова встань. И так до бесконечности. Детская возня? Нет. Принцип. Не сдаваться. Не быть неверным себе.
В 1992 году родилась «Мастерская Петра Фоменко». Степанов вошёл в труппу и остался в ней до последнего дня. Чичиков, Лыняев, Чебутыкин, Бенджамин в «Шуме и ярости». Премии, фестивали, восторженные рецензии.
Режиссёр Вадим Абдрашитов увидел его в «Волках и овцах» и сразу понял — нужен в кино. Так появился «Время танцора». В кадре Степанов исчезал как актёр. Оставался только персонаж. Абдрашитов говорил просто: талант — это когда видишь не исполнителя, а жизнь.
Слава без позы
Массовая популярность пришла после «Гражданина начальника». Его следователь Пафнутьев — честный, упрямый, почти упрямо порядочный — стал народным героем. В такси ему отказывались брать деньги. На улице останавливали каждые пятьдесят метров.
С ним невозможно было просто пройтись. Но он не играл звезду. Не было этой сладкой привычки к вниманию. Было лёгкое смущение и обязательный разговор — по-настоящему, не на бегу.
Для «Штрафбата» он похудел на 37 килограммов за два с половиной месяца. Практически высушил себя. Ночью мог очнуться на кухне с печеньем в руках и не помнить, как туда дошёл. Злился, срывался. Но роль вора в законе Глымова получилась такой, что зритель забывал дышать.
Перед сценой в фильме «В Париж!» — где герой убивает собственного сына — он ходил к духовнику. Внутри не принимал поступок персонажа. На площадке сняли с первого дубля. Больше не понадобилось. Вся группа плакала.
Он никогда не относился к роли как к ремеслу. Это всегда был внутренний бой.
Фоменко и «конокрады»
С театром у него были сложные отношения — как в любой настоящей любви. Когда кино начало приносить деньги и узнаваемость, сцена стала ревнивой. С конца девяностых по начало двухтысячных он почти не появлялся в новых постановках Фоменко. Съёмки, графики, ответственность за семью — всё это оттягивало.
Пётр Наумович называл кинорежиссёров «конокрадами». Особенно доставалось Николаю Досталю. Степанов однажды даже написал заявление об уходе. Потом сам его разорвал. Это был не каприз и не скандал. Это была отдельность. У него всегда было собственное мнение — и оно редко совпадало с удобным.
Фоменко это знал. И ценил.
На гастролях он оставался тем же сибирским парнем. В Бразилии труппа оказалась в клубе, где самбу танцуют так, будто от этого зависит жизнь. Никто из «Мастерской» не мог соответствовать уровню — кроме Юры. Он вышел и начал двигаться так, что местные замолчали. В нём удивительным образом сочетались мощь и пластика.
Во Франции купил с Рахимовым одинаковые дорогие ботинки — по триста с лишним евро. Тагир решил подшутить и подменил один башмак. В самолёте Юра звонит: дома минус пять, а он в кроссовках. Хорошо, успел поменять в магазине. Потом узнал правду — смеялся. Не обижался.
В нём не было позы. Было упрямство и внутренняя вертикаль.
Отец
16 октября 1998 года застрелили его отца. На пороге собственного дома. Карабин. Передел собственности, лихие девяностые, разговоры, которые заканчиваются выстрелами.
Отец был человеком несгибаемым. Не шёл на сделки, не делал поблажек. Это стоило ему жизни.
Друзья вспоминали, как провожали Юру в аэропорт в тот день. Моросил дождь. Он плакал — не скрываясь, не отворачиваясь. Слёзы текли непрерывно. Вернулся уже другим. Более закрытым, более жёстким внутри. Через три года умерла мать.
После этого в нём будто появилась дополнительная глубина. В ролях стало больше тишины. Больше боли без слов.
Ирина
С Ириной Сорокиной он познакомился в театре. Она работала костюмером — тихая, внимательная. Ухаживал тонко: кофе, записки, проводы до метро. Когда цвели липы, позвонил вечером и сказал, что спать в такую ночь — преступление. Пошли гулять. И пошли дальше — по жизни.
С браком тянул. Даже после рождения первого сына. Купил квартиру, заботился, но в ЗАГС не спешил. Пока Ирина не сказала однажды:
— Машина у подъезда. Поехали.
23 февраля они поженились. Без пафоса, без показухи.
В 2007 родился второй сын. В 2010-м ждали третьего. Каждая новость о беременности вызывала у него детскую радость. Он сам укладывал детей, читал сказки, учил ездить на велосипеде. В свободные дни — храм, лес, грибы. Ему было важно быть с ними сейчас, а не только на экране.
Охотник, который перестал стрелять
С детства он охотился. Знал лес, понимал зверя. Мог на съёмках заметить зайца, открыть форточку машины — и через какое-то время уже разделывать добычу. Это была часть его природы.
Но в последний год жизни он перестал охотиться. Ездил с друзьями — и мог просто проспать под деревом. Говорил, что если еду можно купить в магазине, зачем убивать. Для человека, выросшего в охотничьей семье, это серьёзный поворот.
В нём что-то смягчилось. Или, наоборот, стало жёстче — по отношению к самому себе.
Ночь после спектакля
2 марта 2010 года — «Три сестры». Его Чебутыкин — усталый, ранимый, с иронией на грани отчаяния. Зал плакал. После поклона — гримёрка, короткое «до завтра».
Он сел в попутные «Жигули». Ночь почти пустая. Машина остановилась на красный. В 00:45 сзади на огромной скорости влетела Mazda. Удар выбросил «четвёрку» на встречку. Второе столкновение.
Степанов погиб мгновенно. Водитель «Жигулей» не пострадал.
Дома Ирина уложила сына, заснула. Проснулась — Юры нет. Потом звонок.
— Кем он вам приходится?
— Мой муж. Что случилось?
Через двадцать семь дней родился третий сын. Его назвали Юрой.
Суд и выбор
Виновник — 27-летний водитель. Признал вину. Прокурор просил реальный срок. Ирина попросила условный. Мужа не вернуть. У неё трое детей. Тюрьма, по её словам, редко кого исправляет.
Суд дал три года условно и обязал платить компенсацию. Несколько лет выплаты шли. Потом он исчез.
Она не стала его разыскивать. Сказала: пусть будет на его совести.
Это тоже характер. Не только Юры — но и той женщины, которую он выбрал.
Память без бронзы
Его похоронили на Троекуровском кладбище. Рядом — другие актёры, чьи жизни оборвались внезапно. Но память о нём не в граните.
Старший сын стал экономистом. Сказал: это папина дорога — быть актёром. Средний пошёл в продюсирование. Младший снимается в кино, читает Чехова, мечтает сыграть Андрея в «Трёх сёстрах».
Они смотрят фильмы с его участием и зовут друг друга к экрану: «Быстрее, папа в кадре». В этом нет трагического надрыва. Есть простая радость встречи.
Каждую весну семья ездит в Иркутскую область — в дом детства, к реке, в баню. В берёзах, в запахе травы, в вечерней тишине он по-прежнему присутствует.
Юрий Степанов не успел состариться, не успел устать от профессии, не успел сыграть ещё десяток ролей, которые наверняка стали бы главными. Но успел оставить ощущение честности — на сцене, в кадре и дома.
Он не стремился быть великим. Он просто не соглашался быть фальшивым.
ы. Через час — перекрёсток, удар и тишина. История Юрия Степанова — без бронзы и штампов: про характер, семью, охоту, Фоменко и тот самый ночной звонок. Разобрал всё по шагам — от Сибири до роковой аварии. Читайте и приходите обсуждать.