Людмила стояла у двери сына с двумя набитыми пакетами и запасным ключом, зажатым между пальцами. Руки подрагивали — не от тяжести, а от мысли, что Дима мог поменять замок. Не поменял. Щёлкнуло, дверь подалась, и из коридора потянуло чем-то кислым, тяжёлым, нежилым.
В прихожей стояли только его кроссовки. Одна пара. Людмила это заметила сразу, ещё до того, как разулась сама. Алинины сапоги, туфли, кеды — вся эта выставка обуви, которая раньше занимала половину коридора — исчезла. На вешалке висела одна куртка.
Людмила поставила пакеты на пол и медленно прошла в комнату.
***
А ведь ещё три недели назад всё было привычно. Дима пригласил её на свой тридцатилетник, Алина накрыла стол, пришли ещё двое друзей сына. Людмила принесла подарок — конверт с деньгами и тёплый свитер, который три вечера выбирала в интернете.
Сидели, разговаривали. Людмила старалась не лезть, честно. Но когда Алина между делом обронила, что они с Димой подумывают взять кредит на машину, Людмила не выдержала.
- Вы ипотеку-то ещё не закрыли, какая машина, - сказала она это спокойно, без нажима. Ей так казалось.
Алина покраснела и отвернулась к плите. Дима поставил вилку на стол.
- Мам, мы сами разберёмся, ладно?
- Я просто говорю, что два кредита на одну семью — это много, - продолжала Людмила, потому что ей правда было за них тревожно. Она же каждый месяц по пятнадцать тысяч им на ипотеку переводила, из своей зарплаты регистратора в поликлинике. Тридцать четыре тысячи получала, пятнадцать — сыну, на остальное жила. Не для себя — для них.
- Людмила Николаевна, мы с Димой давно хотели вам сказать, - вдруг заговорила Алина, не оборачиваясь от плиты. - Не нужно нам больше деньги переводить. Мы взрослые люди. Справимся.
- Алин, подожди, - попытался вмешаться Дима.
- Нет, Дим, сколько можно, - невестка наконец повернулась. - Каждый раз одно и то же. Деньги, советы, замечания. Мы не дети.
Людмила тогда посмотрела на сына. Ждала, что он хоть что-то скажет в её защиту. Что вспомнит, как она одна его тянула после того, как отец ушёл — Диме тогда четыре года было, и бывший муж пропал так, будто его и не существовало. Ни алиментов, ни звонка на день рождения. Людмила работала в две смены, чтобы сын в институт поступил. Эту ипотеку помогала оформлять, бегала по банкам, справки собирала.
- Мам, не лезь, мы сами разберёмся, - повторил Дима, но уже другим голосом. Жёстче. Взрослым таким голосом, чужим.
Людмила тогда молча оделась и ушла. Даже свитер забыла — так и лежал в пакете у них в коридоре.
***
Десять дней она звонила. Каждый вечер после работы, ровно в семь — как по расписанию. Гудки, гудки, тишина. На третий день написала сообщение: «Дима, я не обижаюсь. Позвони, когда сможешь». Прочитано. Без ответа. На пятый день ещё раз: «Сынок, как дела?». Тоже прочитано. Тоже тишина.
- Ну и чего ты убиваешься, - сказала ей на работе Светлана, с которой они пятнадцать лет за соседними столами в регистратуре сидели. - Сын взрослый, жена есть, пусть живут. Мой Серёжка вон тоже месяцами не звонит, и ничего, жива.
- Твой Серёжка в Новосибирске живёт, ему хоть есть чем оправдаться, - отвечала Людмила. - А мой в двадцати минутах на автобусе.
- Тем более. Захочет — сам приедет. А ты перестань названивать, выглядишь как навязчивая мамаша из анекдота.
Людмила знала, что Светлана по-своему права. Но у Светланы муж был, и второй сын рядом жил, и внуки по выходным прибегали. А у Людмилы — один Дима. Вся семья, если разобраться, в одном человеке. Мать с отцом давно ушли, сестра в Краснодаре, созванивались по праздникам и то через раз.
- Слушай, может, ему просто нужно время, - предположила Светлана уже мягче. - Мужики, они же такие — обиделся, нахохлился, через неделю сам придёт.
- А если не придёт?
- Тогда и думать будешь, - отрезала Светлана и пошла принимать пациентов.
На десятый день Людмила не выдержала. Достала из шкатулки запасной ключ от его квартиры, который Дима дал ей два года назад, когда они с Алиной переехали. «На всякий случай, мам. Мало ли — цветы полить или что». Цветы у них, кстати, давно засохли. Людмила это тоже заметила, когда вошла.
***
Квартира выглядела так, будто в ней перестали жить. Не то чтобы разгром — скорее запущенность. На кухне в раковине стояла гора немытой посуды, на столе — три пустые упаковки от лапши быстрого приготовления и кружка с присохшим чайным налётом. Мусорное ведро давно просилось на помойку.
Людмила открыла холодильник. Пачка масла, кетчуп и полбатона хлеба. Всё.
Она прошла в комнату. Кровать смята, постельное бельё не менялось явно давно. На стуле — скомканные рубашки, на полу — носки. Людмила открыла шкаф. Левая половина, где раньше висели Алинины платья и блузки, была пуста. Только плечики покачивались, когда она потянула дверцу.
Значит, правда ушла. Людмила присела на край кровати.
Она ведь не радовалась. Пусть кто угодно думает что хочет, но она не радовалась. Алина была не подарок — требовательная, с характером, всегда всё по-своему. Могла при гостях сказать свекрови: «Людмила Николаевна, вы опять без звонка?» — и улыбнуться так, что хоть разворачивайся в дверях. Но Дима её любил, это было видно. И Людмила честно пыталась с ней ладить, хотя каждый раз чувствовала себя в их квартире как гостья, которую терпят из вежливости.
А теперь эта самостоятельная Алина собрала вещи и исчезла. И даже не подумала, видимо, что Дима без неё есть лапшу будет.
На компьютерном столе лежал конверт из банка. Людмила не собиралась его читать, но он был уже вскрыт, и первая строчка прямо бросалась: «Уведомление о просроченной задолженности по ипотечному кредиту». Сумма просрочки — сорок восемь тысяч.
Людмила сложила листок обратно в конверт. Руки затряслись, но уже не от нервов — от злости. На Алину, которая красиво рассуждала о самостоятельности, а потом бросила мужа с долгами. На Диму, который сидит в этом бардаке и ест лапшу вместо того, чтобы позвонить матери. На себя — за то, что послушала невестку и в этом месяце не перевела деньги.
***
Людмила провозилась четыре часа. Начала с кухни — перемыла посуду, выгребла мусор, протёрла плиту, которая от жира уже стала неузнаваемой. Потом взялась за комнату: собрала грязные вещи в стиралку, перестелила постель, вытерла пыль. Машинально, как у себя дома, — руки сами знали порядок.
Из пакетов достала то, что привезла с собой: курицу, картошку, морковь, лук, гречку, десяток яиц, сметану, сыр, колбасу нормальную — не ту подозрительную, что по акции, а «Докторскую» за четыреста рублей. Хлеб свежий, масло, чай, сахар. Банку солёных огурцов — своих, с дачи. Дима их с детства любил, мог полбанки за раз умять.
Она наварила кастрюлю супа с курицей — простого, без выкрутасов, как Дима любил. Нажарила котлет из фарша, который тоже привезла с собой, полную сковородку. Гречку запарила. В контейнер сложила салат из капусты с морковкой. Всё расставила в холодильнике ровненько, по полочкам.
Светлана, узнай она про это, покрутила бы пальцем у виска. Скажи кому — тебе десять дней трубку не берут, а ты стоишь у чужой плиты и крутишь котлеты. Нормальная женщина давно бы обиделась и забыла. Но Светлана — это Светлана. А Людмила — мать. И у неё единственный сын, который ест бурду из пакетиков, потому что жена ушла, а маме позвонить — гордый.
***
Когда Людмила вытирала пол в коридоре, она нашла за тумбочкой тот самый пакет со свитером. Нераспакованный. Конверт с деньгами — пять тысяч, что дарила на день рождения — тоже нетронутый. Видимо, Дима так и не забрал подарок, а Алина засунула его с глаз долой.
Людмила достала свитер, расправила и повесила на спинку стула в комнате. Конверт положила обратно в пакет.
Потом достала из сумки другой конверт. Тот, который приготовила заранее. Тридцать пять тысяч рублей — почти всё, что было на карте. Она эти деньги копила полтора года, откладывала по две-три тысячи с зарплаты на отдельный счёт. Думала, на зубы отложит — передний мост давно просился к протезисту, стоматолог ещё весной сказал, что тянуть нельзя. Шестьдесят тысяч за работу, половину уже наскребла.
Ну вот и наскребла.
Она положила конверт на кухонный стол, рядом поставила тарелку с котлетами и придавила запиской.
Записку писала долго — три раза переписывала. Первый вариант получился на целую страницу, с объяснениями и оправданиями. Второй — на полстраницы, тоже длинный. Третий уместился в одну строчку.
«Я не лезу. Я просто люблю. Мама.»
Людмила обулась, проверила, не оставила ли чего, и тихо закрыла за собой дверь.
***
Дима позвонил в девять вечера. Людмила как раз разогревала себе на ужин тушёную капусту — после его холодильника она на свою порцию котлет уже не раскошелилась.
- Мам, - сказал он и замолчал. Людмила ждала. - Мам, ты зачем.
- Здравствуй, сынок, - ответила она, стараясь, чтобы голос звучал обычно.
- Ты зачем приезжала. И деньги зачем.
- Деньги на ипотеку. У тебя просрочка.
Дима снова замолчал. Людмила слышала, как он дышит в трубку — тяжело, будто слова застревали.
- Мам, я тебе потом всё верну.
- Ты мне ничего не должен, Дим.
- Алина ушла, - сказал он так, будто она не заметила пустой шкаф и одну пару обуви в прихожей.
- Я поняла.
- Через пару дней после дня рождения. Сказала, что ей нужно пожить для себя, разобраться в чувствах. Переехала к подруге.
- А ты?
- А я нормально, - ответил он, и Людмила чуть не рассмеялась. Нормально. Три упаковки лапши и гора посуды — это у него «нормально».
- Суп в кастрюле, котлеты в сковородке, гречка в маленькой кастрюльке, салат в контейнере, - перечислила она. - Огурцы в банке на нижней полке. Не ешь всё за один день, растяни хотя бы на три.
- Мам, - начал он опять, и голос у него дрогнул. - Я виноват, что не звонил. Знаю.
- Ладно, Дим. Ешь давай, а то остынет.
- Спасибо, мам.
Людмила нажала отбой и минуту сидела на кухне, уставившись в свою тарелку с капустой. Потом достала из холодильника кусок сыра, отрезала толстый ломоть и съела просто так, без хлеба. Привычка — всегда покупала два одинаковых куска. Один ему, один себе. Сколько лет уже, а перестроиться не получалось.
Телефон тренькнул. Сообщение от Димы: «Суп вообще огонь. Я приеду в субботу, если можно».
Людмила набрала «конечно», потом стёрла. Набрала «буду ждать», тоже стёрла. Написала просто «хорошо» и убрала телефон.
Потом взяла лист бумаги и стала считать. Если Дима теперь один тянет ипотеку в тридцать пять тысяч на свою зарплату, ей нужно снова откладывать ему по пятнадцать каждый месяц. Значит, зубы подождут. Опять. Она прикинула, где можно взять подработку на вечер, вспомнила, что в соседней поликлинике искали регистратора на вечерние часы.
Капуста давно остыла. Людмила отодвинула тарелку, перевернула листок и стала писать список продуктов на субботу.