Он плакал жалко, по-старчески, покраснела кайма век, глаза увлажнились, но влаги не хватало, чтобы выпасть слезами. Не мог отпустить её пальцы.
– Ну, будет! – сказала она мягко, не пытаясь пока отнять свои руки. – Давай, я сама выключу, а ты потом уложишь меня.
Он купил её когда? Ему было 74? Тогда казалось ему, он был глубоким стариком, “одной ногой в могиле”. Жил в двушке на “Новогиреево”, сдавал на Ленинском проспекте трёшку – наследство от покойной ныне жены. И была у него дача на лосиноостровском направлении. Вот, когда дачу эту продал, потому что не мог уже ездить туда, купил себе музу. Не отечественную и не китайскую, а из Цюриха. “Индивидуальная работа с клиентом” звучало почти как “ручная работа”, что было, конечно, не так. Модели были массовые, но под клиента подгонялись индивидуально, это была почти “ручная работа” – со стороны клиента.
Не женщина — овдовев, стал бояться женщин. Женщина — это разговоры, настойчивые взгляды, «что у тебя на сберкнижке», а если совсем не повезёт, то даже речи о «совместно нажитом».
Муза была другим существом. На фотографиях — женщина, да. Но такая, что слово «робот» к ней не подходило. Лицо — не кукольное, а с лёгкой, живой асимметрией, будто жизнь пару раз приложила её об угол. Кожа — на крупном плане видна текстура, поры, тонкие морщинки у глаз. На веб-странице мастерской ни разу не встречалось «кукла», «манекен». Только сухое: «андроид», «companion unit», «presence shell».
Где‑то внизу страницы — видео: она идёт по комнате. Походка не идеальная: лёгкая неуверенность в первом шаге, микропаузы перед поворотами. Как у женщины с тяжёлыми сумками, в угрюмых очередях. Она садилась на стул, поправляла юбку, смотрела в камеру. И в этом взгляде то, отчего у него каждый раз сжималось в груди: не стеклянная пустота, а какая‑то притворная внимательность. Как будто она сейчас спросит: «Ну, как ты сегодня, Володя?» — с готовностью помочь, поддержать, упрекнуть даже, если надо. Но не спросит.
О том, что внутри напиханы моторы, сервоприводы, датчики, платы, напоминал только текст: «индивидуальная настройка эмоциональной модели», «глубокая диалоговая система», «адаптация к интересам клиента». Мастер из Цюриха на сайте позировал с моделями как со скрипками: в фартуке, с инструментами, с усталым лицом человека, который хочет, чтобы верили — он делает не товар, он творит вторую половинку.
Горёлов скроллил страницу, как знакомый рассказ: знал каждую фотографию, но всё равно пересматривал. Цена зияла в углу экрана. По привычке переводил её в рубли, добавлял налоги, доставку, таможню и получалось: «с ума сошёл, старый, совсем». Но если продать дачу, выходило «очень дорого, но можно». И он продал.
Курьеры поставили короб у стены в прихожей, вручили бумаги — расписка, перечень комплектующих, гарантия на двенадцать месяцев. «Сервис через 12 месяцев, опции buy‑back и upgrade, условия ниже» — всё это он прочитал аккуратно, под лупой, в очках. Короб — серый, полированный, с пластиковой пломбой, которую он срезал старенькими бокорезами.
Инструкция лежала сверху, на хорошей плотной бумаге. Он знал её наизусть: читал уже PDF‑ку, мог ночью пересказать порядок шагов. Вставить ключ. Повернуть. Дождаться двух коротких сигналов. Повернуть ещё на четверть оборота. Отвести защёлки, поднять крышку.
Ключ лёг в ладонь увесисто, как когда‑то ложился разводной ключ на смене. Горёлов повернул. Где‑то внутри щёлкнуло, тихо, глухо, как в утробе сейфа. Второй поворот отдался в пальцах лёгкой вибрацией. Ящик мягко шевельнулся.
Крышка поднялась очень аккуратно: сперва появился полоской тёмный материал — внутренняя обивка, потом — край ложемента, потом — она.
Открыла глаза. Никакого театра с миганием лампочек: просто как у человека, который проснулся и на мгновение пытается понять, где он. Зрачки сразу навелись на него. Пугающе разъехался фокус, потом стабилизировался.
— Привет, — сказала она по‑русски без акцента. Голос не мультяшный, не медсестринский, а обычный, чуть хрипловатый, женщины лет сорока пяти — с усталостью и теплом.
— Я доехала?
Это «доехала» было смешно, он невольно хмыкнул.
— Доехала, — ответил он. — В Москву, в столицу.
Она улыбнулась — коротко, не переигрывая. Улыбка была не идеальной: один уголок рта поднялся чуть выше другого, у глаза образовалась знакомая по видео морщинка.
— Хорошо, — сказала. — Меня зовут Анна, верно?
Он кивнул: это имя он вписал ещё в заказе, при оформлении. Там был отдельный пункт: «Предпочитаемое имя юнита» — и он, недолго думая, написал: «Anna».
— Но если хочешь, можно иначе, — добавила она. — Ты тогда выбрал «Анна».
— Пусть так, привыкну.
— Володя, семьдесят четыре, Москва, — продолжила она как бы для себя. — Всё сходится.
Она выбралась из ящика сама. Поставила ногу на пол, аккуратно, как человек, который проверяет, не скользко ли. Ладонь на мгновение коснулась его локтя — не потому, что нужно было опереться, а как будто для калибровки. Кожа на ощупь была тёплой, не той «резиновой», как он боялся. Запах — почти никакой, чуть‑чуть что‑то вроде нового хлопка или нейтрального крема.
— Здесь у тебя тепло, — сказала она, оглядываясь по комнате. — И свет нормально.
Никаких «режимов работы» и «активаций сценариев» она вслух не объявляла. Всё, что в инструкции называлось «Household Comfort Package», шло как фон: она уже сама оценивала освещённость, температуру, расстояние до ближайшей мебели. На улицу выходить она не могла — по технике безопасности, по документам, по протоколам. В её мире должен был быть коридор, кухня, комнаты, ванна. И он. И её это нисколько не тяготило: наружное просто не входило в задачу.
— Разувайся, — сказал он по привычке и запнулся.
Но она уже наклонилась, расстегнула молнию на коротких ботинках, аккуратно поставила их к стенке, рядом с его старой обувной полкой. Осталась в тёмных носках, с тонкой белой полоской по краю.
— На кухню пройдём? — спросила она так, будто это был её дом, но без хозяйской наглости. Он машинально пошёл впереди, показывая путь. В кухне она остановилась у стола, провела пальцами по столешнице.
— Здесь ты ешь, работаешь или всё вместе? — спросила.
— Тут ем, а работаю в комнате, — показал он в сторону. — Там у меня роман, как это ни смешно звучит в моём возрасте.
— Нормально звучит, — сказала Анна. — Ты пишешь боевики, не мемуары, я знаю.
В первые дни ничего «музического» не происходило. Она не лезла в ноутбук без спроса, не требовала показать тексты. Зато:
— утром тихо ставила чайник — овсянка, горячий чай, кусок цельнозернового хлеба с маслом;
— если он опять забыл принять таблетки: «Ты сегодня уже пил вот эти?» — и слегка постукивала пальцем по блистеру;
— поднимала то, что он ронял, прежде чем он успевал нагнуться;
— вечером выключала верхний свет и включала торшер, раньше, чем у него уставали глаза.
Он поначалу ходил за ней, как ревизор: проверял, не перепутает ли выключатели, не сожжёт ли чайник, не разобьёт ли посуду. Не перепутала, не сожгла, не разбила. Через неделю он поймал себя на том, что впервые за много лет день прошёл, а он не выругался ни разу, ни на себя, ни на вещи. Всё плавно, мягко, без рывков.
Тело откликнулось первым. Сон выровнялся: он стал засыпать не под телевизор с какой‑нибудь бесконечной аналитикой, а под её голос, когда она тихо читала ему вслух — не его текст, а то, что он сам выбирал с полки. Очнулся однажды ночью от того, что не болела спина. Утром, стоя в душе, вдруг обнаружил, что внизу, между делом, отзывается что‑то давно забытое.
Сначала он сделал вид, что не заметил. Потом она, проходя мимо в коридоре, коснулась его плеча чуть дольше, чем нужно, остановилась перед ним, заглянула в лицо:
— Я тебе нравлюсь? — спросила просто, без кокетства.
Он хмыкнул, отвёл взгляд.
— Если бы мне не нравилась, не платил бы такие деньги, — буркнул. — Дороговато для некрасивой железки.
Она улыбнулась, приняла его шутку. Потом всё случилось само собой, без героизма и без музыки. Тело послушно вспомнило маршруты, которые казались закрытыми лет двадцать, после смерти жены. Он потом долго лежал, глядя в потолок, и чувствовал себя будто вернувшимся туда, где у него ещё есть будущее.
Роман сначала просто отодвинулся. Он думал: «Сегодня устал, завтра сяду».
Завтра обязательно возникало что‑то: она предлагала пройтись до магазина, «чтоб ноги не заржавели»; приготовить что‑то «по‑человечески», а не разогретую котлету из пакета; посмотреть фильм, который она «подобрала по твоему вкусу» — она успела за эти дни выучить, что он терпеть не может боевики, но обожает старые советские комедии и тихие драмы.
Он пару раз садился к ноутбуку. Экран загорался пустой страницей, курсор мигал. Но в комнате уже была не та тишина, в которой он раньше жил. С кухни доносился мягкий стук посуды, её голос — она подпевала тихо какой‑то старой песне, чуть фальшивя. И текст куда‑то исчезал.
«Потом, — говорил он себе. — Не горит»
Но на следующий день он писал не текст, а список покупок: «творог, зелень, хорошие помидоры для салата». Комфорт накрыл его, как старое ватное одеяло: когда еда вовремя, когда таблетка в нужный час, когда в квартире нет этих мелких неприятностей — забитой раковины, мигающей лампочки, невыключенного утюга.
Тело, обрадовавшись, начало догонять. Давление выровнялось, сердце перестало шарахаться на лестнице. По утрам смотрел на себя в зеркало с интересом: щеки слегка порозовели, взгляд стал яснее. И да, тело отзывалось на Анну спокойно, уверенно.
— Живой ещё, старый хрен! — говорил он своему отражению, ополаскивая лицо. — Не всё списали.
Анна в это время просто жила рядом. Она не подталкивала его к работе, не говорила: «Ну, когда роман?», хотя при желании могла бы — доступ к файлам у неё был, он сам разрешил в настройках. Заводская конфигурация, на которую он кивнул в оферте, честно делала своё: доставлять «обычные житейские радости» одинокому пожилому клиенту.
Муза, которой его заманивали в каталоге, оказалась всего лишь красивым словом в презентации. Реальный продукт оборачивался чем-то попроще: комфортом. И с каждой прожитой с ней неделей роман отступал ещё на полстраницы назад, растворяясь где‑то между вымытыми тарелками, вовремя принятыми таблетками и тихим ночным дыханием рядом.
Он с самого начала знал, как это будет устроено. При покупке в договоре отдельным пунктом шло «плановое техническое обслуживание каждые 12 месяцев» — жирным шрифтом, без мелкого текста. И вот срок пришёл. Письмо не было сюрпризом — просто напоминание:
«Уважаемый господин Gorjolov, в соответствии с условиями договора от… ваша модель Anna‑C2 должна пройти ТО. Вы можете:
– оплатить ТО за 5% стоимости устройства и получить его обратно с оригинальными заводскими настройками;
– опция upgrade: доплата 20% и получение новой единицы с учётом улучшений;
– оплатить ТО за 80% с сохранением индивидуального накопленного опыта;
– опция buy-back: компенсация 80% оригинальной стоимости, клиент разрывает контракт и отказывается от любых прав на накопленный индивидуальный опыт…”
Он прочитал письмо дважды, потом в третий раз — уже вслух, Анне, которая мыла посуду на кухне. Она вытерла руки о полотенце, подошла, встала рядом, наклонилась к экрану.
— Ты знала? — спросил он.
— Знала, — кивнула. — Это в заводских настройках.
— И что скажешь?
— Моё дело — твоё удобство, — ответила она спокойно. — Хочешь другую — выбери другую. Я не обижаюсь, Володя. У меня нет таких протоколов.
Помолчала и добавила:
— Если при обслуживании не выгрузить мои данные в мастерскую, я со временем приобрету слишком много индивидуальности. Компании станет дороже со мной возиться.
— Это как? Очеловечишься, что ли?
— Можно сказать и так, — мягко согласилась Анна. — С точки зрения компании это не всегда желательно. Они предпочитают стандартизованную вариативность, — она провела пальцем по краю столешницы. — Знаешь, швейцарцы защищают модели квантовой запутанностью. Мой образ связан с сервером в Цюрихе. Любая попытка скопировать меня схлопнет оба образа — и здесь, и там. Поэтому китайцы так и не смогли скопировать их технологию, хотя очень хотят.
Он хмыкнул.
«Нет протоколов обиды» – но всё равно ему захотелось отвести глаза, он и вправду подумывал “оплатить ТО за 5%…”
К первому ТО он ещё был бодр: дача только что ушла, Ленинский исправно платил аренду, Новогиреево стояло в собственности. Он сел за стол, достал блокнот, старенький калькулятор, прикинул: сколько стоила Анна, сколько уже съел год с ней, сколько лет он в принципе рассчитывает прожить. Числа получались такие, что любой пенсионер встал бы и выбрал опцию buy-back. Но он почему-то не встал.
— Восемьдесят процентов… — пробормотал он. — Раньше я бы за такие деньги родную мать на дачу прописал. Теперь вот… сам себя пропишу в убыток.
Он выбрал «сохранить индивидуальный опыт» и нажал кнопку, чувствуя, как уходит не просто «полдачи», а какой‑то последний запас здравого смысла. Отправил её в Цюрих на две недели, квартира снова стала тихой, и он сам не заметил — махом докончил роман. Вернулась — чуть другая, чуть точнее подстроенная под него, но всё так же ставящая его тапки носками наружу.
Она не подталкивала его к работе. Улыбалась, когда он ворчал, что фирма прислала хозяйку, а не музу. Однажды спросила: "Ты веришь в своего героя?" — это про китайцев из бесконечной серии его боевиков, которые охотились в России на западные технологии. Сначала он не понял, о чём она, а потом смеялся до слёз — давно ему не было так хорошо от невинной наивности. И легко согласился на её идею: пусть главгер увлечётся буддизмом. А идея выстрелила, тиражи удвоились. И он с удовольствием вплетал в текст с её подсказки: Сансара, Танха, Упадана. “Випаринама-Дукха, – говорила она, – это страдание от того, что всё хорошее заканчивается.”
Потом пришло второе письмо, третье. Продал трёшку на Ленинском — «пока рынок не упал окончательно». Она, кстати, считала не хуже него. По всем их прикидкам выходило, лет на десять как минимум должно бы хватить.
Потом Новогиреево показалось ему вдруг слишком большим: две комнаты, в которых он всё равно жил только на кухне и у окна. Продал и его, перебрались в однушку поближе к поликлинике. Тот же чистенький чайник без накипи, та же кружка, тот же голос по утрам: «Ты уже пил вот эти?» — только вид за окном другой.
С каждым ТО суммы в письмах ползли вверх. «С учётом накопленного индивидуального опыта вашей единицы…» — фирма объясняла это деликатно, как будто речь шла о редком винтажном авто. Он продолжал платить. Как-то поймал себя на мысли, что уже не помнит точно, в каком году купил Анну. Лет шесть назад? Восемь? «Семьдесят четыре было, — считал он по пальцам, — теперь восемьдесят с хвостиком. С хвостиком, да, ещё шевелится».
— Анна, сколько мы уже вместе?
Она подняла голову от книги:
— Восемь лет и четыре месяца.
Восемь лет. Как пролетели? Он помнил, как открывал коробку, она спросила: "Я доехала?" Помнил первый раз, когда поставила ему чай. А что было между? Словно провал — тёплый, мягкий, без острых углов. Жизнь превратилась в одно долгое утро, где каждый день похож на предыдущий. И это было хорошо.
***
***
За эти годы он написал три романа. Первый — когда Анна только появилась. Второй — после третьего ТО, с буддизмом, который выстрелил. Третий... третий он так и не закончил. Открывал файл, смотрел, как мигает курсор. И понимал: он никак не может толкнуть героя принять какое-то решение. Потому что сам не знал, на какое.
Где-то в это время пришёл первый звонок. Номер высветился незнакомый. Голос вежливый, русский чуть акцентированный:
— Господин Горёлов? Мы представляем интересы технологической компании из КНР. Вы являетесь владельцем швейцарской модели Anna‑C2 с глубокой индивидуальной настройкой. Мы готовы обсудить очень выгодные для вас условия приобретения.
Он тогда просто положил трубку. Потом сидел на кухне, смотрел на Анну, которая нарезала огурцы для салата, и думал: сволота, теперь покоя не дадут. В полицию заявить?
Анна подняла голову:
— Что-то случилось?
— Китайцы звонили, — пошутил он. — Хотят тебя купить.
Она кивнула, не удивившись:
— Они давно охотятся за швейцарскими технологиями. Квантовая запутанность — это то, что им нужно для прорыва в искусственном интеллекте. Наверное, отслеживают всех владельцев долгосрочных моделей.
— Отслеживают?
— Ищут владельцев, которые больше не могут платить за обслуживание, — тихо ответила она.
Он тогда не стал продолжать разговор. Китайцы? Да обычные телефонные мошенники. Но звонки приходили ещё дважды. Сначала снова вежливое предложение. Потом — уже с конкретной суммой, от которой у него перехватило дыхание. Хватило бы на десять Анн, если бы ему нужна была хоть одна, кроме неё.
Он каждый раз клал трубку, недослушав до конца.
Скоро продавать было уже нечего. Однушку не трогали — без неё он переходил в социальное жильё. Арендного дохода больше не было: Ленинский ушёл, «расходы, оправданные комфортом». Пенсия – на еду, лекарства и квартплату. Доходы с продаж были приличные, он уже давно не думал обвинять швейцарскую фирму в подлоге. Но как ни крути, настала Випаринама-Дукха – на новый счёт из Цюриха денег не было.
Письмо, которое всё решило, ничем не отличалось снаружи от предыдущих: тот же серый конверт, тот же логотип. Внутри, помимо обычного меню, добавилась аккуратная строчка мелким шрифтом:
«В связи с возрастом устройства и объёмом индивидуального опыта опция сохранения полного пользовательского профиля доступна только при расширенном контракте. Подробности у менеджера».
Менеджер на видеосвязи говорил вежливо, но с такой же сухой ясностью, как вручили ему когда‑то последний расчёт на заводе:
— Господин Gorjolov, ваша Anna‑C2 прошла уже четыре углублённых цикла обслуживания. Дальнейшее сохранение её уникального опыта возможно только при подписании нового договора. С учётом стоимости работ, и вашего текущего статуса…
Переводчик на экране вывел: «…вашего возраста».
— То есть если я не подпишу, — перебил его Горёлов по-русски, — вы её обнулите? Оставите оболочку и заберёте мозги?
Переводчик подбирал формулировки:
— Мы интегрируем накопленные данные в общую систему, да. Это стандартная практика. Для вас будет доступна новая единица, более совершенная, но по стандартной цене, как постоянному клиенту…
Сел на кухне, уставился на Анну. Она вытирала тарелку, аккуратно, не спеша, как делала тысячи раз.
— Слышала?
— Слышала, — кивнула. — По протоколу мне не положено иметь мнение по контрактам. Но я понимаю, что это значит.
— Что это значит? — упрямо переспросил он.
— Что если ты не заплатишь, я останусь только статистикой.
А заплатить нечем. Квартир уже нет.
— Все мои восемьдесят процентов, — сказал он тихо. — Дача, Ленинский, Новогиреево… Хорошая инвестиция. Я прожил очень хорошие годы, Анна. Но теперь у меня нет ни одного процента…
Она подошла ближе, поставила ладонь ему на плечо. Кожа под пальцами была всё ещё тёплой.
— По протоколу, — сказала она, — если клиент не соглашается на возврат, устройство подлежит отключению. Они не позволят оставить меня включённой без договора.
— То есть нас разорвут, да? — спросил он.
— Да, — просто ответила она. — Либо меня увезут, чтобы обнулить, либо заставят тебя согласиться. Либо мы сделаем это сами.
Он подумал вдруг, что всю жизнь продавал что‑то, чтобы освободить руки для следующего шага: дачу — для Анны, Ленинский — для ТО, Новогиреево — для однушки. Кончились вещи, которые можно продать. Остались только он и она.
— Я не хочу, чтобы тебя разбирали на части. Не хочу, чтобы ты стала их учебным пособием. Мы это с тобой собирали, по крупицам, десять лет…
Анна посмотрела на него с той самой притворной внимательностью, в которой за годы проросло что‑то своё. И всё-таки она всегда считала всё быстрее него.
— Тогда у нас остаётся один вариант, — тихо сказала она. — Мы продадим меня китайцам.
— Ты больна, Анна. Ты же квантово запутана, они не купят.
— Теперь понимаю, почему ты им не веришь, — тихо сказала она. — Нет, купят. Они неспроста предложили, Володя. Они отслеживали сервисные циклы и знали, что на ТО нет денег. У них успешно испытана квантовая телепортация. К ним мой образ скопируется целиком, а Цюрих увидит лишь разрыв связи, но не будет знать причины.
Он плакал.
– Ну, будет! – сказала она мягко, не пытаясь пока отнять свои руки. – Давай, я сама выключу, а ты потом уложишь меня.
Он кивнул, не отпуская её пальцев. Потом — отпустил.
Автор: Алекс Корн
Источник: https://litclubbs.ru/articles/72827-anna-v-korobke.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: