Дождь в Риме пахнет иначе, чем в Петербурге или любом другом уголке России. Мария закрыла глаза, прислонившись к стене древнего палаццо на Пьяцца-Навона, и позволила прохладным каплям омыть её. Здесь дождь пахнет мраморной пылью, выдохшимся вином и апельсиновыми корками, тогда как русский дождь всегда отдавал ароматом влажной земли, мокрой листвы и ноткой приятной сырости. За сто с лишним лет она научилась различать оттенки ароматов городов так же тонко, как художник — полутона на картине.
Её зелёные глаза, те самые, что видели рассветы над Невою и закаты над Тахо, медленно открылись, вбирая в себя суету римской площади. Оттенок глаз её напоминал цвет лесной чащи, кристального озера и изумрудов на дне шахты в Колумбии. Уличные художники спешно укрывали мольберты, туристы прятались под зонтиками с логотипами брендов, которых ещё не существовало, когда Мария впервые ступила на эту землю в 1923 году. Тогда здесь ходили трамваи другого вида, а женщины носили шляпки.
На вид прекрасной ведьме было девятнадцать — возраст, застывший в момент самого мощного её преображения, когда магия окончательно сплелась с плотью, остановив песок времени. Длинные тёмные волосы, рассыпавшиеся по плечам, оттеняли загорелость кожи. Ямочки на щеках появлялись, даже когда она просто думала о чём-то приятном, а улыбка...
Улыбка была её самым опасным оружием. Она сияла светом и озорством, за которым скрывались годы опыта.
Прохожий, молодой мужчина в мокром от дождя пиджаке, задержал на ней взгляд дольше, чем того требовала вежливость. Мария почувствовала знакомый всплеск энергии — влечение, замешанное на любопытстве. Её собственная аура, тёплая и густая, как пчелиный мёд, всегда притягивала людей, словно мотыльков на пламя. Она могла управлять этим, приглушать, но сегодня не стала. Пусть энергия течёт свободно.
Её платье — льняное, цвета морской волны, и едва доходящее до колен, открывая обзор на стройные ноги, — облегало фигуру, которую скульпторы эпохи Возрождения сочли бы достойной мрамора. Но под этой оболочкой скрывалась сила, способная сдвинуть с места не только мужские сердца. Мария провела рукой по влажной стене палаццо, и под её пальцами камень на мгновение отозвался тихим, древним гудением. Здесь тоже жила память. Не такая, как в северных лесах, где каждое дерево шептало ей на старинном магическом языке, но не менее притягательная.
В голове беззвучно щёлкнуло — яснознание. Её старый и иногда надоедливый спутник, подал сигнал. Она повернула голову и увидела его: пожилого мужчину, который пытался открыть зонт с дрожащими от артрита руками. Над ним нависала тень — не физическая, а энергетическая, тускло-серая пелена приближающегося конца. Он умрёт до следующего полнолуния. Мария вздохнула. Дар позволял чувствовать не только хорошее.
Оттолкнувшись от стены, она легкой походкой подошла к старику.
— Позвольте, — сказала она на беглом итальянском, с лёгким, неуловимым акцентом, который лингвисты не смогли бы идентифицировать.
— Grazie, signorina, — прошептал он, и в его потухших глазах вспыхнула искорка удивления. Боль отступила.
— Берегите себя, — улыбнулась Мария, и ямочки показались на её щеках.
Она двинулась дальше, пока пожилой мужчина продолжал смотреть ей вслед. Дождь начинал стихать. В плетёной сумочке, купленной здесь же, зажужжал телефон. Сообщение от сестры, Велины, из Подмосковья:
«Мама спрашивает, когда вернёшься. Говорит, баня по тебе скучает. И я тоже». Мария улыбнулась. Мать, Деяна, которой на вид было лет сорок, а на самом деле — больше двухсот, всегда с теплом относилась к Марии и ждала её после каждой поездки. Нередко они ездили вместе, но сестре с матерью всегда больше нравилась русская земля.
Напечатав быстрый ответ, содержащий информацию о том, что в ближайший месяц она планирует вернуться домой, девушка свернула в узкий переулок, где пахло жареной рикоттой и свежей краской. Её квартира располагалась на верхнем этаже старого дома, с крошечным балконом и атмосферой «человека искусства». Ключ повернулся в замке с привычным скрипом. Внутри царил творческий хаос: на мольберте — незаконченный пейзаж с римской крыши, на столе — исписанный строчками из стихотворений собственного сочинения блокнот, на полках — различные флаконы и склянки, сушёные травы в стеклянных банках и книги, книги, книги. От Пушкина до Бронте, от древних гримуаров до современных романов.
Мария сбросила мокрое платье, стоя у окна. Её отражение в тёмном стекле было обманчиво юным, но глаза...
Глаза хранили отблески костров, у которых плясали предки, тишину леса ранним утром, шум океанских штормов и молчание бескрайних снегов. Девушка прикрыла глаза, так и оставшись обнаженной. Вспомнила последний шабаш перед своим уездом. Как языки пламени оставляли капли пота на разгоряченной коже, как женщины разных народов и возрастов общались друг с другом, делились опытом. Заплетали косы. Дарили друг другу знания и любовь.
Ведьма потянулась, и в воздухе дрогнуло — незримое изменение давления. В следующее мгновение на спинку деревянного стула мягко приземлилась крупная сова с изумрудными, по человечески умными глазами. Мария в образе мудрой птицы взмахнула крыльями, перелетела на бархатный диван красного цвета, и снова изменилась. Где сидела сова, теперь сидела та же молодая девушка, наспех завернувшись в шёлковый зелёный халат.
Вечером Марию ждала встреча. С местным художником, Гуерино, чьи картины дышали таким необузданным талантом, что она почуяла его энергию ещё за милю. Он был молод, красив и горел, как факел. Идеальный спутник на несколько недель или месяцев. Романы были как новые страны — она входила в них, жадно изучала ландшафт, вкушала эмоции, учила язык чужой души, а потом...
Мария подошла к полке, взяла старый, потрёпанный том в кожаном переплёте — сборник русских народных сказок. Между страниц хранилась пожелтевшая фотография: две девушки, обнявшись, стоят на фоне деревянного дома. Мать и тётя, молодые, смеющиеся. Они тоже не старели, но предпочитали тишину лесов суете мира. Семья была её якорем. Её единственной неизменной точкой в вечном движении.
Она положила ладонь на холодное стекло окна. Где-то внизу, на мокрых брусчатых улицах, кипела жизнь — мгновенная, хрупкая, прекрасная в своём неведении. А она стояла здесь, древняя душа в девятнадцатилетнем теле, ведьма, собиравшая мудрость столетий, как другие собирают морские раковины на берегу моря. Снаружи прозвучал смех. Мария улыбнулась, и ямочки вновь ожили на её вечно молодом лице. Вечность может подождать. Сейчас в Риме вечер, и её ждёт человек, чья жизнь коротка и ярка, как вспышка бенгальского огня. И она намерена разделить с ним этот миг, весь, без остатка, как делала это бессчётное количество раз за свою долгую жизнь.
