Девять тысяч на карте, до зарплаты одиннадцать дней, а Полинке нужны кроссовки на физкультуру — из старых она выросла так, что пальцы загибаются. Светлана ткнула в калькулятор на телефоне, прикинула, вычла оплату за продлёнку Кирилла, и поняла, что опять не сходится. Каждый месяц одно и то же — не сходится.
А тут ещё Артём утром между делом бросил, что ему нужно три тысячи на новые струны.
- На струны, - повторила она вслух. - Три тысячи на струны.
Артём в комнате настраивал гитару. Он это делал каждое утро — ритуал, привычка. Пятнадцать лет назад, когда они только познакомились, это казалось невероятно красиво. Сейчас звук из-за стенки вызывал у Светланы только одну мысль: человек, которому нечем платить за квартиру, полирует инструмент за восемьдесят тысяч.
***
Мать тогда сказала прямо, без обиняков, как она всегда умела:
- Светка, он тебя не прокормит. Ты посмотри на него — тридцать лет мужику, ни квартиры, ни машины, ни должности. Гитара и обещания.
- Мам, деньги — это не главное, - отвечала Светлана, и сама верила. Двадцать три года, диплом переводчика, первая работа в бюро, полная уверенность, что жизнь — это про чувства, а не про ипотеку.
- Не главное, - кивала мать. - Конечно. Пока папа тебе за институт платил и на машине возил, деньги были не главное. А когда сама начнёшь считать копейки — посмотрим.
Отец молчал. Он вообще мало говорил, но Светлана видела, что ему Артём не нравится. Не потому что плохой человек — а потому что из другого теста. Отец тридцать пять лет на заводе отработал, до начальника цеха дорос, и для него мужчина без стабильного заработка был как машина без мотора — корпус есть, а ехать не на чем.
Свадьбу сыграли скромно, в кафе на двадцать человек. Артём пел для гостей сам, и это было лучше любого приглашённого артиста. Мать сидела с каменным лицом, отец прятал глаза, а Светлана была самой счастливой невестой на свете.
***
Первые годы и правда получились яркими. Артём играл в двух группах, подрабатывал на корпоративах и свадьбах, иногда писал музыку на заказ для рекламных роликов. Денег было мало, но хватало — потому что Светлана работала на полную ставку в переводческом агентстве и умела экономить так, что из куриной грудки получалось три блюда на два дня.
Жили в съёмной однушке на окраине. Гитары Артёма стояли в углу, как члены семьи — их было четыре. Светлана иногда думала, что гитар у них больше, чем стульев.
Когда родилась Полина, стало труднее, но ещё терпимо. Мать помогала — привозила детские вещи, иногда подкидывала денег, хотя каждый раз не могла удержаться:
- Муж-то твой работу нормальную нашёл?
- У него есть работа, мам.
- Это не работа, это хобби. Работа — это когда зарплата первого и пятнадцатого на карту приходит.
Светлана злилась и каждый раз после таких визитов ссорилась с матерью по телефону. А Артём улыбался и говорил:
- Не обращай внимания, у неё своя картина мира. Мы живём по-своему.
По-своему — это значило, что когда сломался холодильник, они две недели покупали еду на один день. Что за детский сад платила мать, потому что Светлана не могла одновременно работать и сидеть с ребёнком, а Артём был «в творческом процессе». Что когда Полине исполнилось три, Светлана уже сидела на двух работах — переводы днём, расшифровка аудио по вечерам — а Артём по-прежнему «искал себя».
***
Кирилл родился, когда Светлане было тридцать. Не то чтобы планировали — просто так вышло. Артём обрадовался, сказал, что напишет сыну колыбельную. Написал. Красивая получилась, Светлана даже плакала, когда первый раз услышала. А потом вытерла нос, покормила ребёнка, переоделась и села за ноутбук — заказ горел, а деньги нужны были ещё позавчера.
В однушке с двумя детьми стало совсем тесно. Раскладной диван, детская кроватка, потом вторая — и гитары Артёма, которые он категорически отказывался куда-либо убирать. Полина делала уроки на кухне. Кирилл спал в коляске на балконе, потому что в комнате негде было развернуться.
- Может, хотя бы на двушку перейдём? - спросила Светлана, когда Кириллу исполнился год.
- За двушку на пять тысяч больше в месяц, где мы их возьмём?
Вопрос повис. Светлана промолчала, потому что ответ «ты мог бы найти нормальную работу» она уже говорила раз двадцать и каждый раз получала одно и то же — обиженное молчание на два дня.
Мать к тому времени перестала комментировать. Просто молча привозила продукты раз в неделю, оставляла пакеты в коридоре и уезжала. Отец иногда передавал конверт с деньгами, но самой Светлане ничего не говорил. Жалел дочь, но в чужую семью лезть не хотел.
Артём устроился преподавать гитару в музыкальную школу — проработал четыре месяца и ушёл.
- Там атмосфера мёртвая, - объяснял он. - Директриса требует по программе учить, а я так не могу. Музыка — это свобода.
- Свобода — это когда можешь за квартиру заплатить и выбрать, что на ужин купить, а не решать — гречка или макароны, - ответила тогда Светлана.
Поругались. По-настоящему, как никогда раньше. Он ушёл к другу на два дня. Вернулся с новой песней и виноватыми глазами. Светлана к тому времени уже перестала плакать и просто молча разогрела ему суп.
***
К тридцати восьми у Светланы были два школьника, полная ставка плюс фриланс по вечерам, хроническое невысыпание и привычка считать каждый рубль. Артёму стукнуло сорок пять — он по-прежнему играл на корпоративах, которых с каждым годом становилось меньше, брал частных учеников на дому, которые приходили и через месяц исчезали, и иногда продавал свою музыку на каких-то сайтах за копейки.
Полине четырнадцать, ей нужен репетитор по математике — тысяча восемьсот за занятие, два раза в неделю. Кириллу девять, его класс собрался в поездку в Казань — двенадцать тысяч с человека.
- Может, в этот раз не поедет? - осторожно предложил Артём. - Казань никуда не денется.
- А одноклассники ему что скажут? Что у Кирюхи папа на гитаре играет, а на поездку денег нет?
Артём промолчал. Светлана нашла деньги: заняла пять тысяч у коллеги, остальное сняла с тех, что откладывала себе на зимнюю куртку. Ходила в старой уже третий сезон, молния заедала через раз.
***
Разговор с матерью случился не по плану. Светлана приехала забрать Кирилла — он гостил у бабушки на выходных — и мать вместо обычного молчания вдруг спросила:
- Света, ты счастлива?
- Мам, ну не начинай.
- Я серьёзно. Тебе тридцать восемь, работаешь за двоих, а муж твой как жил в облаках, так и живёт. Отец вон переживает, спать нормально перестал.
Светлана хотела огрызнуться, но не смогла. Она села на табуретку и сказала то, что крутилось в голове давно, но вслух произнести боялась:
- Он не хочет нормальную работу. Живёт в своих фантазиях, как будто ему двадцать пять и вся жизнь впереди. А я разорваться уже не могу, мам. Я правда не могу.
Мать помолчала. Потом сказала спокойно, без злости:
- Он такой и был, когда ты за него выходила. Ты думала, он изменится?
- Я думала, любовь всё изменит.
- Любовь — не банковский счёт, Светка. На ней процент не набежит.
Светлана хотела возразить, но не нашла чем.
***
Дома она устроила разговор. Не скандал, а именно разговор. Дети были у бабушки, в квартире тихо. Светлана села напротив мужа с телефоном в руке, потому что решила: хватит про чувства — давай про цифры.
- Артём, у нас сорок семь тысяч расходов в месяц. Аренда, еда, школа, транспорт, связь. Это без репетитора, без поездок, без одежды. Я приношу тридцать пять на основной. Плюс фриланс — тысяч десять-пятнадцать, когда есть заказы. Ты — двенадцать-пятнадцать. Мы каждый месяц в минусе. Мне мать продукты возит, отец деньги передаёт, а он уже на пенсии, между прочим.
- И что ты предлагаешь? - он не злился, скорее растерялся. - Пойти грузчиком на склад?
- Я предлагаю найти стабильную подработку. Хоть какую-нибудь. Ты же преподавать умеешь, в музыкальных студиях вечно набор, в школах кружки нужны.
- Я пробовал, ты же помнишь.
- Ты проработал четыре месяца, Артём. Четыре месяца за пятнадцать лет.
И тогда он сказал фразу, от которой у Светланы руки затряслись и она чуть телефон не выронила:
- Ты знала, что я бедный — а теперь жалуешься, что денег нет? Ты знала, кто я. Ты сама выбрала. Я не обещал тебе машину и квартиру в ипотеку. Я обещал музыку и честность. Я ни одного обещания не нарушил. А ты — все нарушила. Потому что обещала любить меня таким, какой я есть.
Тишина.
Светлана открыла рот — и закрыла. Потому что крыть было нечем. Он не врал. Не предавал. Не гулял. Не обещал золотых гор. Он сразу сказал, кто он, а она сама решила, что этого достаточно. Пятнадцать лет назад решила.
- Это нечестный аргумент, - наконец выдавила она.
- Почему?
- Потому что в двадцать три года я не понимала, сколько стоит жить.
- А я виноват, что ты не понимала?
Светлана встала и ушла на кухню. Не потому что нечего было ответить. А потому что ответ был, и он ей самой не нравился: нет, не виноват. Она знала. Мать говорила. Отец молчал, но так молчал, что понятнее любых слов. Она сама выбрала.
***
Уходить она не стала. Не из-за денег — делить нечего, всё съёмное. Не из-за детей — хотя одной с двумя школьниками было бы совсем труба. А из-за того, что он был прав. И жить рядом с человеком, который прав, когда тебе хочется, чтобы он был виноват, — это отдельный вид пытки.
Подруга Ленка на работе, узнав про разговор, выдала:
- Ну и что, что ты знала? Это ж не приговор пожизненный. Ты не в монастырь постригалась.
- А куда мне идти, Лен? На съёмную с двумя детьми? На мою зарплату?
- К матери.
- Мне тридцать восемь. К маме я не вернусь.
- Тогда пусть он хоть посуду моет, раз денег не приносит, - практично заключила Ленка.
Посуду Артём мыл и так. И готовил, когда Светлана задерживалась. И детей из школы забирал, и уроки с ними делал, и Кириллу модели самолётов клеил — терпеливо, часами, с крошечными деталями. Полина вообще считала отца лучшим человеком на свете, потому что он единственный мог выслушать её подростковые монологи от начала до конца, не перебивая.
И вот это было самое обидное. Если вычеркнуть из списка деньги — он был хороший муж и нормальный отец. А деньги вычеркнуть не получалось, потому что кроссовки сами себя не купят, и аренда сама не заплатится, и репетитор за спасибо работать не станет.
Как сказала бы Ленка — «за душевность в магазине скидку не дают».
***
Артём после того разговора притих. Не обиделся, не хлопал дверью — просто стал тише. Нашёл ещё двух учеников, договорился вести кружок гитары в детском центре за восемь тысяч в месяц. Немного, но стабильно.
Светлана не стала ни хвалить, ни комментировать. Просто приняла как факт. Как будто оба понимали, что слова закончились и остались только действия.
Мать позвонила через неделю:
- Ну как вы?
- Нормально, мам. Живём.
- Может, деньгами помочь? У отца пенсия пришла, мы можем пятёрку подкинуть.
- Не надо, мам. Спасибо.
Мать хотела что-то добавить. Светлана это почувствовала. Но мать промолчала. Как отец — молча, но так, что всё понятно.
***
Через месяц Светлана пришла с работы поздно. Еле до двери добралась. Открывает — на кухне Артём что-то режет, Кирилл рядом крутится, «помогает». Полина в комнате, в наушниках — слушает новую запись отца. Он на прошлой неделе написал инструментальную вещь для какой-то онлайн-площадки, и её уже скачали триста раз. Заработал восемьсот рублей и радовался, как будто премию на заводе дали.
- Мам, садись, мы ужин сделали, - сказал Кирилл. - Папа котлеты жарил, а я салат мешал.
Светлана села. Артём поставил тарелку. Полина вышла из комнаты, сняла наушники:
- Пап, Верка написала, что твою музыку у них в школе учитель на уроке поставил. Говорит, круто.
Артём улыбнулся — широко, по-детски. Светлана поймала себя на том, что эту улыбку не замечала давно. Не потому что её не было, а потому что перестала видеть за столбиками цифр.
Потом дети разошлись спать, а Артём сел в комнате с гитарой. Играл тихо, чтобы никого не разбудить. Что-то новое, незнакомое.
Светлана постояла в дверях. Не идеально у них. И завтра опять не сойдётся. И послезавтра. И Ленка скажет, что она дура. И мать промолчит так, что захочется провалиться.
Но вот сейчас — именно сейчас — она стояла и слушала. И ей не хотелось ни считать, ни спорить, ни доказывать.
Она села рядом на диван. Артём подвинулся, не прекращая играть. Ничего не спросил.
Куртку она так и не купила.