Ирина стояла у мойки, домывала тарелки после обеда, когда увидела на экране «Лёша». Среда, час дня. Они созванивались по воскресеньям и то через раз. Вытерла руки, ответила — уже зная, что ничего хорошего не услышит.
- Отец совсем сдал, - сказал Лёша таким голосом, будто сообщал прогноз погоды. - Может, ты бы приехала?
«Приехала» из Казани в Саратов — это не приехала. Ирина это поняла сразу, а Лёша делал вид, что нет.
- Что значит «сдал»? Конкретнее можешь?
- Давление скачет, ходит еле-еле, забывает выключить плиту. В четверг чуть пожар не устроил — сковородку с маслом бросил на огне, хорошо соседка дым учуяла и в дверь позвонила.
- А ты где был?
- Я через весь город работаю, у меня по две смены бывает, - сразу начал оправдываться Лёша. - Заезжаю через день, но каждый час рядом сидеть не могу.
Ирина прижала телефон плечом и стала убирать со стола. Кирюшка ушёл к себе уроки делать, Дима на работе. Обычная среда. Была обычная.
- Лёш, что конкретно предлагаешь? Сиделку нанять?
- Какую сиделку, на какие деньги? Я ему и так продукты покупаю, лекарства вожу. Оля мне каждый месяц мозг выносит, что на отца половина зарплаты уходит.
- Давай я тоже буду деньгами помогать. Скину ежемесячно.
- Ир, ему не деньги нужны. Ему нужно, чтобы человек рядом был. Ты же понимаешь.
Понимала. «Приехала» означало: бросай свою жизнь, забирай отца к себе или возвращайся. Двенадцать лет назад она уехала за мужем в Казань, родила Кирюшку, устроилась бухгалтером, взяли ипотеку, четвёртый год выплачивают. И вот — приехала бы.
***
Отцу семьдесят два. Мать умерла девять лет назад, и первое время он жил нормально — готовил, гулял, даже ремонт в ванной затеял. Потом тихо начал сдавать. Бросил ходить к друзьям, перестал выходить дальше магазина. Лёша жил в том же Саратове, но на другом конце, заезжал как мог. Ирина приезжала два-три раза в год, привозила внука, звонила каждую неделю.
- Ты всё-таки дочь, - нажимал Лёша. - Он про тебя постоянно спрашивает.
- А когда я приезжаю, он со мной двумя словами перекидывается и уходит телевизор смотреть. В последний раз я ему котлеты жарила, бельё стирала, квартиру драила. А он Кирюшке за три дня ни слова — только бурчал, что мальчишка шумит.
- Ну он такой человек, что с него взять.
- Вот именно.
Такой человек. Всю жизнь такой. Мать тянула дом, работу, двоих детей. Отец ходил на завод, возвращался, ужинал — и к телевизору. Не пил, не бил. За это, видимо, полагалось быть благодарной. Во всяком случае, в их семье так считалось.
***
Через два дня Лёша позвонил снова.
- Подумала?
- Лёш, я не могу переехать. У меня работа, у Кирюшки школа, ипотека. Давай я десять тысяч в месяц буду скидывать, найдёшь женщину приходить к нему на полдня.
- Десять тысяч, ага. Кто за десять приходить будет?
- Ну пятнадцать. Больше тяжело, мы каждый месяц впритык.
Лёша замолчал, а потом выдал:
- Папа говорит, что ты всегда думала только о себе.
Ирина чуть не переспросила. Но переспросила.
- Это он так сказал?
- Ну да. Вчера сидели, я ему говорю — с тобой разговаривал. А он и выдал.
- Только о себе, - медленно повторила Ирина. - Когда мать в больнице лежала, я полтора месяца отпрашивалась с работы, моталась из Казани каждые выходные. Деньги на лекарства — мои. На похороны — пополам. А он даже в палату зайти боялся.
- Ну ты чего завелась, он старый человек, говорит что в голову придёт.
- Ладно, Лёш. Я услышала.
Положила трубку — и тут увидела Кирюшку в дверях кухни. Пижама с динозаврами, босые ноги на холодном полу.
- Мам, ты чего?
- Ничего, зайчик, иди спать.
- Ты плакала?
- Нет, - соврала Ирина и провела ладонью по лицу.
Утром Кирюшка за завтраком сказал:
- Мам, мы поедем к дедушке?
Ирина уронила ложку в тарелку с кашей и полминуты молча доставала обратно.
- Не знаю, Кирюш. Посмотрим.
***
Мужу рассказала вечером, когда Кирюшка уснул.
- Лёшка требует, чтобы я вернулась и за отцом ухаживала.
- А Лёшка сам чем занят? - Дима отложил телефон.
- Работает. Оля тоже не в восторге, они еле тянут.
- А мы не еле? Ипотека двадцать семь в месяц, напомню.
- Помню.
- Ир, ты его к нам забрать хочешь? Двушка. Кирюшка в одной комнате, мы в другой. Отца куда?
- Не хочу. Я не знаю, чего хочу. Мне передали, что я думаю только о себе, и я теперь сижу — может, правда?
- Кто передал?
- Отец. Через Лёшу. Как телеграмму отбил.
Дима потёр переносицу.
- Твой отец за двенадцать лет к нам ни разу не приехал. Ни разу. Мы к нему — каждый раз. На поезде, на машине. Подарки, продукты, деньги. Он сюда — ни разу. Ни на Кирюшкин день рождения, никуда. И кто тут о ком думает?
Ирина это знала. Но одно дело знать, а другое — когда родной отец через брата передаёт, что ты эгоистка.
***
Через неделю позвонила Оля, жена Лёши. Голос взвинченный, видно — копила.
- Ирина, вы пойми, мы не резиновые. Лёша через день к отцу мотается, бензин, продукты, лекарства. У нас двое детей, свою ипотеку платим. А ты в Казани сидишь и десятку предлагаешь.
- Оль, я пятнадцать предлагала.
- Пятнадцать, десять — какая разница. Лёша на это здоровье тратит. Хорошо хоть отец понимает — квартиру на Лёшу переписал.
Тишина.
- Что переписал? - переспросила Ирина.
Оля осеклась — поняла, что ляпнула лишнего.
- Завещание, - выдавила уже тише. - Отец осенью к нотариусу ходил. Раз Лёша рядом и ухаживает. Лёша говорил, ты в курсе.
- Нет. Не в курсе.
Ирина положила трубку и минуту сидела, уставившись на холодильник. Не обида — какое-то тупое недоумение.
Позвонила Лёше.
- Ты знал, что отец завещание переписал?
Брат молчал долго.
- Знал. Он мне звонил, когда собирался. Говорит — ты рядом, ты ухаживаешь, на тебя и оформлю.
- И мне не сказал.
- А что бы изменилось? Ты ведь не ради квартиры помогаешь? Или ради?
Ирина нажала отбой.
Двушка отца в хрущёвке — по саратовским ценам миллиона три с половиной, может четыре. Не бог весть какие деньги. Но ей, значит, по братскому звонку надо было всё бросить и ехать ухаживать за человеком, который ей даже в завещании места не оставил. Который через Лёшу передал, что дочь думает только о себе. Который за двенадцать лет ни разу не сел в поезд.
Дима, когда узнал, долго молчал. Потом сказал:
- Можешь пятнадцать тысяч больше не отправлять. Пусть наследник ухаживает.
- Он мой отец.
- А ты, получается, уже не его дочь. Документально.
***
Ирина не стала звонить отцу. Не стала звонить Лёше. Просто перестала брать трубку. Лёша написал: «Ир, ты чего?» Потом: «Не дури, ответь». Потом: «Отец спрашивает, почему ты не звонишь».
Читала и не отвечала.
Прошла неделя, потом вторая. Кирюшка получил четвёрку по математике, Дима починил кран в ванной, на работе сдали квартальный отчёт. Обычная жизнь. Ирина ждала, что накроет — проснётся ночью, не сможет дышать. Но ничего не произошло. Стало тихо, и всё.
Лёша через месяц позвонил с чужого номера, Ирина машинально ответила.
- Ир, отец правда плохо. Упал, ушиб бедро. Я сиделку нашёл на полдня, восемнадцать тысяч. Хотя бы половину можешь?
- Могу. Девять на карту скину. Но разговаривать мне не о чем.
- Из-за завещания, что ли? Хочешь, поговорю с ним?
- Лёш, не надо со мной как с капризным ребёнком. Деньги пришлю.
Перевела девять тысяч. На этом всё.
***
Оля позвонила ещё раз, через пару недель. Голос уже другой — не наглый, просительный.
- Ирин, я тогда наговорила, ты не обижайся. Но пойми — тяжело. Сиделка, продукты, лекарства — под тридцатку в месяц. При наших зарплатах.
- Я девять тысяч скидываю. Больше не потяну.
- Может, хоть позвонишь ему? Совсем скис, не ест, лежит и в потолок смотрит.
- Оля, я всё, что могла, предложила. Деньги перевожу. Разговаривать не готова.
- Ну ты же дочь, - тихо сказала Оля.
Ирина нажала отбой и пошла ставить чайник. Руки тряслись — еле кнопку нажала.
Дочь. Настоящая дочь бы не рассуждала, а поехала. Настоящая дочь бы простила и завещание, и слова через посредника, и двенадцать лет тишины. Настоящая дочь — она вообще святая, всё терпит, потому что «это же отец».
А мать? Та была «настоящей». Тащила дом, мужа, двоих детей и три смены на работе. И ни разу никому не сказала, что устала. И никто ей спасибо не сказал — ни разу, ни на день рождения, ни просто так. Мать умерла в шестьдесят три, а отец на поминках сидел с таким лицом, будто у него телевизор сломался.
А через год стал жаловаться, что один. Что дети не навещают. Что жизнь несправедливая.
***
В субботу, в начале ноября, Ирина повела Кирюшку в парк на детский праздник. Дима уехал в гараж. Обычный выходной. Вернулись к обеду — Кирюшка тащил шарик и сахарную вату, половина которой осталась на куртке. Поднялись на свой этаж, Ирина полезла в сумку за ключами — и замерла.
У двери стоял отец.
Пять гвоздик в целлофане. Куртка мятая, ботинки нечищеные. Без шапки. Постарел так, что она его не сразу узнала. Или не захотела. Стал ниже ростом — как будто приплюснуло. Стоял и смотрел, и видно было: готовился, что прогонят.
Кирюшка дёрнул за рукав.
- Мам, это дедушка?
- Кирюш, позвони тёте Оле-соседке, попроси чаем напоить. Я сейчас приду.
Мальчик посмотрел на деда, которого видел от силы пару раз, и пошёл звонить, волоча за собой шарик.
Ирина открыла дверь и встала на пороге.
Отец стоял в коридоре с гвоздиками.
- Можно зайти? - спросил он.
Ирина держала ручку двери и молчала.