Вечер пятницы всегда пахнет свободой. Последний рабочий день недели, впереди два выходных, можно выдохнуть. Я зашла в подъезд, с трудом переставляя ноги. Каблуки за день превратились в орудие пытки, в голове гудел открытый ноутбук с отчетами, а в сумке лежал вкусный пирожок из пекарни, который я купила себе в качестве награды за то, что выжила.
Я уже представляла, как скину туфли, налью большую кружку чая с мятой и просто буду тупить в телевизор.
Но стоило мне открыть дверь, как запах свободы перебил запах перегара и дешевых сигарет, который тянулся из кухни. Дима был дома. Он сидел за столом в трусах и майке, перед ним стояла пустая бутылка из-под пива и пепельница, полная бычков. Он даже не поздоровался.
– Где ты ходишь? – спросил он, не поворачивая головы.
Я молча сняла пальто и повесила его в шкаф. Я опоздала на десять минут? На пятнадцать? Обычно я прихожу в одно и то же время, плюс-минус пробки.
– На работе была, Дима. Ты сам только что оттуда пришел, должен знать, что такое восьмичасовой рабочий день, – ответила я устало.
– Я тебе звонил, – он наконец повернулся. Лицо у него было красное, злое. – Ты трубку не брала.
Я полезла в сумку, достала телефон. Действительно, два пропущенных. Просто я положила его в рюкзак на беззвучный, пока ходила в бухгалтерию, и забыла переключить.
– Не слышала. Что-то срочное?
Дима встал и подошел ко мне. От него разило пивом и какой-то обидой.
– Срочное? Ты спрашиваешь, срочное? У мамы сердце прихватило. Она звонила, просила пять тысяч на лекарства, до зарплаты перехватить. А у меня ни копья! Я все на карту тебе кидаю, как договорились, на общие расходы. Я позвонил тебе, чтобы ты скинула мне на карту, а ты трубку не берешь! Я чуть не опозорился перед матерью!
У меня внутри что-то сжалось. Не от жалости, нет. От усталости. Опять.
– Дима, у нас сейчас вообще нет лишних пяти тысяч, – сказала я как можно спокойнее, разуваясь. – Ты забыл? На этой неделе мы платили за кредит на твою машину. И я вчера отдала последний долг твоему брату за тот телевизор, который мы брали в прошлом месяце. У меня на карте осталось три тысячи до зарплаты. На еду.
– Ах, нет?! – его голос сорвался на фальцет. – То есть у тебя денег нет? А что ты мне тогда в уши дуешь про общий бюджет? Общий бюджет – это значит, что деньги общие! А когда моей матери нужна помощь, ты начинаешь считать!
– Я не начинаю считать. Я считаю всегда, – я чувствовала, как внутри закипает злость. – Потому что, если я не буду считать, мы вообще без штанов останемся. Твоя мама просила деньги две недели назад. И месяц назад. И три месяца назад. У неё постоянно что-то болит, и каждый раз это срочно и жизненно необходимо.
Дима сжал кулаки. На секунду мне стало страшно, но он просто стукнул ладонью по стене.
– Не смей так говорить о моей матери! У неё сердце больное, реально больное, у неё справки есть! А ты тут сидишь, с жиру бесишься, из мухи слона раздуваешь. Подумаешь, пять тысяч! Пожадничала каких-то пять тысяч!
Пожадничала. Это слово ударило меня по лицу, как пощечина. Я, которая месяц ходила в одних и тех же старых джинсах, потому что новые не влезали в бюджет. Я, которая отдала свои новогодние премиальные на ремонт его железного коня. Я – жадина.
Я хотела ему ответить. Хотела закричать, что он не имеет права, что он последний эгоист, который думает только о своей мамочке и своих хотелках. Но язык прилип к небу. Комок обиды застрял в горле.
Я молча развернулась и пошла на кухню. Мне просто нужно было уйти, выпить воды, спрятаться в ванной и не видеть его перекошенное лицо.
На кухне горел свет. Я подошла к раковине, налила стакан воды и тут мой взгляд упал на стол. Там, рядом с грязной тарелкой, на которой остались крошки и жирные разводы от шашлыка, лежал чек.
Я машинально взяла его в руки. Магазин электроники. Дата – сегодня. Список покупок: чехол для айфона, оригинальный, 3500 рублей. И отдельно – мраморная говядина, два стейка, 1800 рублей.
Я смотрела на этот чек и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Пять тысяч рублей. Ровно те самые пять тысяч, которые он просил у меня для больной матери. Он потратил их днём. На чехол и стейки для себя.
Я услышала его шаги в коридоре. Он шёл на кухню, чтобы продолжить скандал. Наверное, хочет дожать меня, чтобы я всё-таки полезла в долги, сняла с кредитки или заняла у подруги, но отдала эти деньги его маме.
Я не обернулась. Я просто достала телефон из кармана брюк и, глядя на чек, навела камеру. Щелчок затвора прозвучал в тишине оглушительно.
Дима замер на пороге.
– Ты чего это делаешь?
Я медленно убрала телефон обратно в карман, положила чек на место и, наконец, повернулась к нему лицом.
– Ничего, – сказала я тихо. – Просто фотографирую на память.
На его лице мелькнуло замешательство, потом снова злость. Но я уже не слушала, что он там бубнит про мою неблагодарность и чёрствость. Я смотрела на него и видела чужого человека. Который только что обозвал меня жадиной из-за пяти тысяч, которые сам же и спустил на свои прихоти. А мои новые сапоги, без которых я хожу уже вторую зиму, его, видимо, не волнуют.
Я вышла из кухни, закрылась в ванной, села на край ванны и уставилась в одну точку.
В голове билась одна мысль: он считает, что это я из мухи слона раздуваю? Что ж. Кажется, пришло время показать ему, каким на самом деле может быть этот слон.
Я просидела в ванной, наверное, с полчаса. Может, больше. Вода в стакане давно нагрелась, а я всё смотрела на своё отражение в зеркале и пыталась понять, когда именно моя жизнь превратилась в этот бесконечный день сурка. Когда я стала для него не женой, а кошельком с беспроцентной кредитной линией для его родственников.
Дима что-то кричал за дверью сначала, потом гремел посудой на кухне, потом, видимо, ушёл в комнату и включил телевизор на полную громкость. Обычный вечер пятницы в лучших традициях наших ссор. Завтра он будет ходить с обиженным лицом, делать вид, что это я во всём виновата, а к вечеру, если я не подойду первой, он начнёт вздыхать и кидать многозначительные взгляды.
Но сегодня я не хотела играть по его правилам.
Когда я вышла из ванной, в квартире было темно. Дима уже лёг и, кажется, уснул. Храп доносился из спальни. Я тихо прошла на кухню, включила свет и села за стол. Чек всё ещё лежал на том же месте. Я взяла его, ещё раз перечитала. Чехол, три с половиной тысячи. Два стейка из мраморной говядины, почти две тысячи. Итого пять тысяч триста рублей. Даже больше, чем он просил у меня.
Я открыла ноутбук. Руки дрожали, но не от холода. От злости. От той самой глухой, вязкой злости, которая копилась годами, как снежный ком.
Я зашла в онлайн-банк. Начала листать историю операций. Не за этот месяц, а за год. И чем дальше я листала, тем спокойнее становилось. Злость уходила, уступая место какому-то ледяному, хирургическому расчёту.
Вот перевод на карту свекрови пять тысяч. Дата: 10 октября. Тогда это называлось «на зубной протез, срочно, пенсия только через неделю». Вот ещё три тысячи, неделей позже. «На анализы». Вот перевод на карту Инги, его сестры. Восемь тысяч. Подпись в смс: «Сестре на куртку, у неё зарплату задержали, холодно же».
Я помнила этот день. Я тогда сама ходила в пуховике, которому было пять лет, потому что новый стоил дорого, а мы как раз копили на летний отдых. Но «Инге же холодно».
Я пролистывала месяц за месяцем. Сентябрь. Август. Июль. Цифры прыгали перед глазами, складываясь в сумму, от которой у меня перехватило дыхание. Я открыла новый файл в Excel и начала аккуратно вносить каждую операцию. Дата. Получатель. Сумма. Назначение.
В какой-то момент я перестала чувствовать время. За окном стало светать, а я всё сидела и сверяла выписки, поднимала старые смски, перепроверяла. Дима спал, и его храп был мне ритмичным фоном.
Когда на часах было уже половина седьмого утра, я закончила. Передо мной на экране была таблица. Аккуратная, выверенная до копейки. Я выделила столбец с суммами и нажала кнопку «Сумма».
Программа посчитала сама. 217 тысяч 800 рублей.
Двести семнадцать тысяч восемьсот рублей.
За один год. Год, который мы якобы копили на ремонт ванной. Год, в котором я не купила себе ни одного нового платья, кроме той дешёвой кофточки на распродаже за девятьсот рублей. Год, в котором мы ездили отдыхать не на море, а к его маме в деревню, потому что «маме одной скучно, да и бесплатно».
Я откинулась на спинку стула и закрыла глаза. В голове было пусто и звонко. Я не чувствовала ни обиды, ни злости. Только усталость. И ещё какое-то странное облегчение. Как будто я наконец-то перестала убегать от правды и посмотрела ей прямо в лицо.
Я встала, налила себе кофе. Сварила, крепкий, без сахара. Села обратно за стол и стала ждать.
Дима вышел из спальни в одиннадцатом часу. Лохматый, с опухшим лицом, в трусах и растянутой футболке. Он прошлёпал на кухню, даже не взглянув на меня, открыл холодильник, уставился внутрь.
– Есть чего? – спросил он сипло.
Я молча протянула ему лист бумаги. Я распечатала таблицу, пока он спал.
Он посмотрел на лист, потом на меня, потом снова на лист.
– Это что? – в его голосе прорезалось раздражение.
– Это наша семейная бухгалтерия за последний год, – сказала я спокойно. – Точнее, та её часть, которая касается твоих родственников. Посмотри. Там всё честно, по выпискам из банка.
Он наморщил лоб, пытаясь сфокусировать зрение. Поводил пальцем по строчкам.
– Ты чего, ночью не спала, это считала? – он поднял на меня глаза. В них было непонимание. – Ты ненормальная?
– Посмотри на итог, Дима. Внизу.
Он посмотрел. Увидел цифру. На секунду его лицо вытянулось, но тут же снова стало злым.
– И что? Это что, я один тратил? Ты сама соглашалась! Ты сама говорила: «Конечно, помоги маме, это же святое».
– Я говорила. Глупая была, – я отхлебнула кофе. – А теперь скажи мне, Дима. Где мои новые сапоги, про которые ты вчера кричал? Где мой отпуск? Где ремонт в ванной, на который мы эти двести тысяч копили?
Он швырнул лист на стол.
– Ты что мне предъявляешь? Это моя семья! Семья – это святое, там не считают! У мамы сердце больное, у Инги жизнь тяжёлая! А ты тут со своей бухгалтерией, как в банке работаешь!
– Семья – это я, – сказала я тихо. – Я твоя семья. Или ты забыл, когда мы расписывались, там в загсе говорили что-то про то, что муж и жена теперь одна семья? Или я ошибаюсь, и ты брак заключал не со мной, а со своим родственным кланом?
Дима открыл рот, закрыл, снова открыл. Он хотел что-то сказать, но слова, видимо, застряли в горле.
– Ты... ты просто не понимаешь, – выдавил он наконец. – У нас с мамой связь. Она меня растила одна, тащила на себе...
– Я тебя не прошу её бросать, – перебила я. – Я тебя прошу просто увидеть цифры. Вот они. Двести семнадцать тысяч. За один год. Скажи мне, глядя в глаза, что я жадина. Что я из мухи слона раздуваю. Скажи.
Он молчал. Он смотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность. Но длилось это ровно секунду.
– Знаешь что, – сказал он, отворачиваясь к холодильнику, – иди ты со своей математикой. Голова болит с утра. Если бы ты нормальная жена была, не считала бы каждую копейку, а сама предложила матери помочь. Но тебе же только свои сапоги нужны.
Он достал из холодильника вчерашние стейки, которые так и лежали нетронутые, и швырнул их на сковородку.
– Жрать будешь? – бросил он, не глядя на меня.
Я посмотрела на эти стейки. На мраморное мясо, которое стоило почти две тысячи. Которые он купил, когда у его матери, по его словам, прихватило сердце.
– Нет, – ответила я. – Не буду. Спасибо.
Я встала, забрала со стола распечатку, закрыла ноутбук и пошла в комнату собирать сумку. Сегодня я поеду к маме. А он пусть остаётся со своей семьёй. Со своей любимой мамочкой и тяжёлой жизнью сестры Инги. И со своими стейками за полторы тысячи.
Я уже знала, что просто так это не оставлю. Я больше не буду молчать. Им всем придётся услышать то, что я скажу. Но сначала пусть Дима поживёт один. Пусть попробует сам посчитать, сколько стоят его святые семейные узы, когда рядом нет жены, которая эти узы оплачивает.
Я собрала сумку быстро, почти механически. Джинсы, пара футболок, зарядка для телефона, ноутбук. Дима гремел сковородкой на кухне и делал вид, что ничего не происходит. Он всегда так делал, когда понимал, что спорить бесполезно, но и признавать свою неправоту не собирался.
Я вышла в коридор, надела куртку. В этот момент хлопнула дверца шкафа, и он появился в проёме кухни. Стоял, смотрел на меня, жевал мясо. Губы блестели от жира.
– Далеко собралась? – спросил он с набитым ртом.
– К маме.
– Надолго?
Я пожала плечами.
– Пока не поймёшь, что дальше делать будем.
Он усмехнулся, вытер рот тыльной стороной ладони.
– А чего тут понимать? Ты просто истерику закатила из-за каких-то пяти тысяч. Ну, погуляй, проветрись. Завтра вернёшься, и поговорим нормально.
Я посмотрела на него. Он действительно не понимал. Для него всё это было просто женским капризом, обидой на пустом месте. Он уже решил, что я уезжаю, чтобы он побегал за мной, повинился, и всё станет по-прежнему.
– Я не завтра вернусь, Дима, – сказала я спокойно. – И не послезавтра. Ты пока поживи один. Посчитай, сколько стоит твоя жизнь без моих денег.
Я взяла сумку и вышла в подъезд, закрыв дверь прежде, чем он успел что-то ответить.
На улице было холодно, по-ноябрьски сыро и серо. Я поймала такси и через полчаса уже звонила в домофон маминой квартиры. Мама открыла не сразу, долго возилась с замками, а когда дверь распахнулась, я увидела её встревоженное лицо в халате поверх ночной рубашки.
– Лена? Ты чего? Что случилось?
– Ничего, мам. Просто приехала. Пустишь?
Она отступила в сторону, пропуская меня в коридор. Сняла с крючка мой старый халат, который висел здесь с тех пор, как я съехала.
– Проходи, раздевайся. Голодная? Я там суп вчерашний разогрею.
Я покачала головой.
– Не хочу. Ты иди спи, я сама тут.
Мама смотрела на меня и молчала. Она всегда умела молчать, когда надо. Не лезла с расспросами, не лечила душу, просто была рядом. За это я её и любила.
Я прошла в свою старую комнату. Здесь ничего не изменилось: те же обои в цветочек, тот же письменный стол, та же кровать с панцирной сеткой. Я села на край, обвела взглядом знакомые стены и вдруг почувствовала, как глаза защипало. Впервые за эти сутки.
Я не плакала, когда он кричал на меня. Не плавала, когда сидела ночью над таблицей. А сейчас сидела в своей детской комнате и с трудом сдерживала слёзы. Потому что здесь было безопасно. Здесь можно было быть слабой.
Я легла, не раздеваясь, укрылась старым шерстяным пледом и провалилась в сон без сновидений.
Проснулась от того, что в прихожей громко разговаривали. Сначала я подумала, что мама включила телевизор, но потом узнала голоса. Один – мамин, второй – слишком знакомый, визгливый, с металлическими нотками. Инга.
Я села на кровати, прислушалась. Сердце забилось часто-часто. Не может быть. Откуда она здесь?
Я встала, накинула халат и вышла в коридор. Картина открылась та ещё. В прихожей, прямо в пальто, стояла Инга, а за её спиной маячила Нина Петровна, поджав губы и театрально прижимая руку к груди. Мама стояла в дверях кухни, скрестив руки на груди, и лицо у неё было каменное.
– О, проснулась наша спящая красавица! – Инга увидела меня и расплылась в улыбке, которая не касалась глаз. – А мы тут тебя ждём. Думали, ты уже к обеду выползешь.
Я перевела взгляд на маму.
– Мам, ты их впустила?
Мама пожала плечами.
– Они в дверь ломились полчаса. Соседи выглядывали. Я думала, может, случилось что.
– Случилось! – Инга решительно скинула пальто и, не спрашивая, повесила его на мамин крючок в прихожей. – Ещё как случилось. Ты тут в подушку плачешь, а там мужик второй день один мается, жрать нечего, квартира холодная.
Я усмехнулась.
– Инга, во-первых, здравствуй. Во-вторых, ты, видимо, перепутала. Я не плачу. Я сплю. Потому что ночью работала.
– Работала она! – Инга прошла на кухню, уселась за стол и закинула ногу на ногу. Нина Петровна прошаркала следом, села рядом, продолжая держаться за сердце. – Знаем мы твою работу. Брату моему мозги компостировать – это ты умеешь.
Я вошла на кухню, мама двинулась за мной. Мы с ней встали рядом, как два солдата перед строем.
– Никто никому мозги не компостирует, – сказала я ровно. – Я просто показала Диме цифры. Сколько денег за год ушло вашей семье. Двести семнадцать тысяч. Если вам есть что сказать по существу – говорите. Если нет – до свидания.
Инга фыркнула.
– Ой, какие мы важные! Цифры она показала! А то мы не знаем, сколько ты там насчитала! Ты просто жадина, Лена. Всегда была жадной. Дима тебя из деревни вытащил, замуж взял, а ты теперь его семью не уважаешь.
У меня перехватило дыхание. Из деревни? Я родилась и выросла в этом городе, в этой самой квартире. Мои родители всю жизнь проработали на заводе. А Димка – он из области приехал, снимал комнату, когда мы познакомились.
Мама шагнула вперёд.
– Слушай, ты, крашеная, – сказала она тихо, но так, что Инга вздрогнула. – Ты мою дочь не трогай. Мы тут все городские, в отличие от некоторых. И если ты ещё раз рот откроешь в моём доме, я тебя веником вымету. У меня сердце, между прочим, тоже не казённое.
Нина Петровна встрепенулась и замахала руками.
– Девочки, девочки, ну что вы сразу скандалите! Мы же поговорить пришли, по-хорошему! Леночка, ты пойми, Димка – он же добрый, он же не может отказать. А мы без его помощи совсем пропадём. У меня пенсия маленькая, у Инги работа нестабильная...
– А у меня стабильная, – перебила я. – Я, по-вашему, должна пахать, чтобы содержать вашу нестабильную Ингу?
Инга вскочила со стула.
– А кто тебя просит содержать? Ты за мужем должна быть, а не мужика из себя строить! Димка зарабатывает нормально, если бы ты ему яйца не пилила каждый день, он бы и сам нас обеспечивал! А ты всё под себя гребёшь, всё в дом тащишь, на личные нужды!
Я рассмеялась. Честное слово, рассмеялась, потому что это было уже за гранью абсурда.
– На личные нужды? Инга, милая, покажи мне мои личные нужды. Покажи мне хоть одну мою вещь, купленную за этот год за тысячу рублей. Я хожу в старых джинсах, я не была в парикмахерской полгода, я не покупала себе белья, потому что оно дорогое. А твой брат вчера, когда у мамы, по его словам, сердце прихватило, купил себе чехол за три пятьсот и стейки за полторы тысячи. Вот они, его личные нужды.
Инга открыла рот и закрыла. Посмотрела на мать. Нина Петровна замерла, перестав держаться за сердце.
– Врёшь, – неуверенно сказала Инга.
– Чек есть. Сфотографировала.
На кухне повисла тишина. Слышно было, как тикают старые мамины часы на стене. Инга переглянулась с матерью. Нина Петровна вдруг закашлялась, замахала руками.
– Ой, что-то мне плохо, – запричитала она. – Инга, дочка, дай таблетку, в сумке у меня...
Я смотрела на этот спектакль и чувствовала только усталость. Они даже не постеснялись прийти в чужой дом и врать в глаза. Им было всё равно, что я чувствую, что моя мама сейчас вынуждена это слушать. Главное – выбить обратно своего дойного бычка, то есть Диму, из-под моего влияния.
– Значит так, – сказала я громко, перекрывая Нину Петровну. – Таблетки у меня нет. Скорая помощь тоже вряд ли приедет к симулянтке. Поэтому предлагаю закончить этот балаган. Вы сейчас одеваетесь и уходите. И больше в мою сторону не дышите.
Инга вскочила, глаза её сверкали.
– Ах мы уходим? Ах балаган? Да ты кто такая, чтобы нас выгонять? Мы, между прочим, родственники! Мы породнились с вами, можно сказать, унизились, а ты...
– Ты унизилась? – мама шагнула к Инге, и та попятилась. – Ты со своим вечно голодным ртом унизилась? Дочка, дай мне веник. Я серьёзно.
Мама двинулась к углу, где стояло ведро с веником. Инга взвизгнула, схватила с вешалки своё пальто, на ходу натягивая его. Нина Петровна, забыв про сердце, проворно выскочила в коридор, толкая дочь в спину.
– Ещё пожалеете! – крикнула Инга уже из подъезда, когда дверь захлопнулась. – Дима всё узнает! Он вас обеих!
Дверь гулко хлопнула, отрезая её голос. Я прислонилась к стене и выдохнула. Мама бросила веник обратно и подошла ко мне.
– Есть хочешь? – спросила она буднично, как будто только что не выгоняла родственников веником.
– Мам, ты чего? – я посмотрела на неё. – Ты зачем их впустила вообще?
Она вздохнула, поправила халат.
– А что мне было делать? Они бы всё равно не ушли. Ломились бы, соседей позорили. А так хоть при народе, при тебе, все слова сказаны. Ты им всё правильно выдала. И про стейки, и про чехол. Молодец.
Я обняла её, уткнулась носом в плечо. От неё пахло домом, покоем, детством.
– Мам, я не знаю, что делать дальше.
– А ты не знай, – сказала она, погладив меня по голове. – Ты просто живи. Время покажет. А эти... Эти пусть подавятся своей наглостью.
Мы прошли на кухню, мама поставила чайник. За окном стемнело, в стекло бил мелкий дождь. Я смотрела на свои руки, сложенные на столе, и думала о том, что будет завтра.
Дима не звонил. Ни утром, ни днём. Наверное, ждал, что я первая сделаю шаг. А Инга сейчас накрутит его, расскажет, какая я плохая, как выгнала больную мать. И он поверит. Он всегда верит им.
Я достала телефон, посмотрела на экран. Ни одного сообщения. Ну что ж. Значит, война так война.
После того как за Ингой и Ниной Петровной захлопнулась дверь, в квартире повисла звенящая тишина. Мама молча налила чай, поставила передо мной чашку и села напротив. Я смотрела, как пар поднимается над водой, и думала о том, что только что произошло. Они пришли. Они реально пришли в дом к моей матери, чтобы устроить скандал. У них вообще нет никаких границ.
Мама пила чай маленькими глотками и не задавала вопросов. Она вообще редко их задавала, предпочитая слушать, когда я сама была готова говорить. Но сегодня я не была готова. Во рту стоял привкус горечи, а в голове крутилась одна и та же мысль: как я вообще оказалась в этой семье?
Вечер тянулся бесконечно. Я смотрела телевизор, но не видела ни одной картинки. Листала ленту в телефоне, но не читала ни одного поста. Я просто ждала. Ждала, что Дима позвонит. Или хотя бы напишет. Ведь не может быть, чтобы он не хотел знать, где я, как я, что со мной.
Но телефон молчал.
Я заснула только под утро, свернувшись калачиком на своей детской кровати. Сквозь сон слышала, как мама вставала в туалет, как шаркала тапками по коридору. А потом наступило утро субботы.
День тянулся бесконечно. Я помогла маме убраться в квартире, сходила в магазин за продуктами, приготовила обед. Обычные бытовые дела, которые отвлекали от мыслей. Дима не звонил.
К вечеру я не выдержала. Достала телефон, зашла в наш чат. Последнее сообщение было от него, ещё в пятницу днём: Купи по дороге хлеб. Я тогда не ответила, потому что уже была зла из-за утренней ссоры.
Я набрала сообщение, стёрла, набрала снова, опять стёрла. Что писать? Ты где? Как ты? Почему молчишь? Я же ушла не просто так, я ушла, потому что он меня оскорбил. Я не должна делать первый шаг.
Телефон вдруг завибрировал в руке. Экран засветился: Дима. Звонит.
Сердце подпрыгнуло и забилось где-то в горле. Я смотрела на экран и не знала, брать трубку или нет. Мама из кухни крикнула:
– Кто там?
Я махнула рукой, чтобы она замолчала, и нажала зелёную кнопку.
– Алло.
– Лен, привет, – голос Димы был уставшим, сиплым. – Ты где?
Я усмехнулась в трубку.
– Ты серьёзно? Ты спрашиваешь, где я? Я у мамы. Ты разве не знал?
– Знал. Инга сказала, что вы с матерью их выгнали, – он говорил медленно, как будто подбирал слова. – Это правда?
– Правда, – ответила я твёрдо. – Выгнала. Потому что они ворвались в чужой дом и начали меня оскорблять. Твоя сестра назвала меня жадной и сказала, что ты меня из деревни вытащил. Ты представляешь? Из деревни! Которая у неё в голове, наверное.
Дима тяжело вздохнул.
– Лен, ну ты же знаешь Ингу, она дура, вечно ляпнет не то. Мать вообще чуть сердечный приступ не схватила после вашего разговора. Они пришли мириться, а вы их чуть ли не веником гнали.
– Веником? – я даже привстала с кровати. – Дима, ты вообще слышишь себя? Они пришли не мириться. Они пришли требовать, чтобы я вернулась и продолжила вас всех содержать. Твоя мать сидела и ныла про маленькую пенсию, а Инга жрала мои конфеты, между прочим, не спросив!
– Какие конфеты? – опешил он.
– Обычные. Я себе купила, к чаю. А она пришла и просто взяла, открыла коробку и начала есть. У неё вообще совесть есть? У них обеих?
Дима замолчал. Я слышала его дыхание в трубке.
– Лен, давай ты успокоишься и приедешь домой. Мы поговорим нормально, без скандалов. Я соскучился. Квартира пустая, жрать нечего. Я уже вторые макароны доедаю.
Я закрыла глаза. Вот оно. Он позвонил не потому, что понял, как был неправ. Не потому, что соскучился по мне. А потому, что жрать нечего и квартира пустая. Потому что мамочка с сестрой не могут его накормить, они только требуют, а не дают.
– Дима, – сказала я медленно, – я приеду тогда, когда ты будешь готов говорить по существу. Не про макароны, а про наши отношения. Про твою семью и про то, как мы дальше будем жить.
– А что не так с моей семьёй? – в его голосе снова прорезалось раздражение. – Ну, пришли они, ну, погорячились. С кем не бывает. Ты бы извинилась перед матерью за веник, и дело с концом.
Я рассмеялась. Честное слово, рассмеялась.
– Я? Извинилась? Перед твоей матерью, которая пришла в дом к моей маме и устроила спектакль с сердечным приступом? Ты вообще адекватный?
– Лен, не начинай, – устало сказал он. – Я позвоню завтра. Остынешь – приезжай.
И он сбросил звонок.
Я сидела на кровати и смотрела на погасший экран. Он ничего не понял. Совсем ничего. Для него я всё ещё капризная жена, которая раздувает скандал на пустом месте. А его мамочка с сестрой – бедные родственницы, которых нужно жалеть и содержать.
Мама заглянула в комнату.
– Что он? – спросила она тихо.
– Ничего, – ответила я. – Сказал, чтобы я извинилась перед его матерью.
Мама покачала головой и ушла обратно на кухню.
Ночь прошла беспокойно. Я ворочалась, просыпалась, снова засыпала и видела какие-то обрывки снов. Дима, Инга, свекровь, все они кружились в каком-то дурацком хороводе, а я стояла в стороне и не могла пошевелиться.
Утром воскресенья я решила, что больше не буду сидеть и ждать у моря погоды. Надо что-то делать. Надо принимать решение. Я достала ноутбук и открыла ту самую таблицу с расходами. Потом открыла выписку из банка за прошлый год. Потом полезла в документы, которые хранились в электронном виде.
Свидетельство о браке. Договор купли-продажи квартиры. Кредитный договор на машину. Я смотрела на эти бумаги и пыталась понять, что мне принадлежит, а что – наше общее. Квартиру мы купили через год после свадьбы. Мои родители тогда отдали нам половину стоимости – это были их сбережения, которые они копили всю жизнь. Вторая половина – ипотека, которую мы платили вместе. Вернее, платила в основном я, потому что у Димы вечно то машина ломалась, то маме надо было помочь.
Я открыла новый документ и начала считать. Сколько я вложила в эту квартиру за четыре года. Сколько заплатила за ипотеку. Сколько отдала за ремонт. Сколько вбухала в его машину, которая без моих вливаний давно бы развалилась.
Цифры получались страшные. Почти миллион. Миллион рублей моих денег ушло в нашу общую жизнь, не считая тех двухсот семнадцати тысяч, которые уплыли его родственникам.
Я сидела и смотрела на итоговую сумму, и мне становилось физически плохо. Как я раньше этого не замечала? Как я позволяла так с собой обращаться?
Мама позвала обедать. Я выключила ноутбук и пошла на кухню. Есть не хотелось, но я заставила себя проглотить пару ложек супа, чтобы мама не волновалась.
– Лена, – сказала она осторожно, – может, тебе к психологу сходить? Или к юристу хотя бы? Чтобы понимать, что делать, если что.
Я подняла на неё глаза.
– К юристу? Думаешь, до развода дойдёт?
Мама вздохнула.
– Я ничего не думаю. Я просто хочу, чтобы ты была готова ко всему. Димка твой, конечно, не злой, но он под мамкой полный. Она им вертит как хочет. И если она решит, что ты им не нужна, он её послушает.
Я отодвинула тарелку.
– А если не он решит, а я? Если это я пойму, что он мне не нужен?
Мама посмотрела на меня долгим взглядом.
– Тогда тем более надо знать, что делать. Квартира, деньги, имущество. Чтобы они тебя не обобрали, как липку.
Я кивнула. Мама права. Я должна быть готовой ко всему. Даже если я пока не знаю, какое решение приму.
После обеда я залезла в интернет и нашла несколько юридических консультаций онлайн. Почитала форумы, статьи про раздел имущества, про брачные договоры. Информации было много, и от неё голова шла кругом. Но одно я поняла чётко: в нашей квартире моя доля существенно больше, чем доля Димы, благодаря вложению моих родителей. И если дойдёт до суда, я могу это доказать.
Я закрыла ноутбук и посмотрела в окно. За стеклом моросил дождь, серый и унылый, как моё настроение. Телефон молчал. Дима не звонил ни в воскресенье, ни в понедельник утром.
В понедельник я пошла на работу. Коллеги встретили обычными вопросами: как выходные, как дела. Я отмахивалась стандартными фразами и пыталась сосредоточиться на отчётах. К обеду в вотсап пришло сообщение. Не от Димы. От Инги.
Я открыла. Там была фотография. На ней Дима сидел на кухне, а напротив него – Инга и Нина Петровна. Все трое улыбались, на столе стояла бутылка вина и тарелка с едой. Подпись под фото: А мы тут семьёй ужинаем, без лишних людей. Счастливы, что никому ничего не должны.
У меня потемнело в глазах. Я перечитала сообщение несколько раз, пытаясь осознать. Он позвал их? Или они сами пришли? Неважно. Важно, что он там, с ними, и они празднуют то, что меня нет.
Я хотела написать что-то ядовитое, но остановила себя. Нельзя. Нельзя показывать, что меня это задело. Нажать, удалить, заблокировать. Но я не заблокировала. Я просто закрыла чат и положила телефон экраном вниз.
Вечером, когда я вернулась к маме, меня ждал сюрприз. В прихожей стояли мужские ботинки. Не Димы, другие. Из комнаты доносились голоса – мама с кем-то разговаривала.
Я заглянула в гостиную и обомлела. На диване сидел дядя Саша, мамин давний знакомый, которого я помнила с детства. Они с мамой пили чай и о чём-то беседовали.
– О, Леночка пришла! – мама всплеснула руками. – А мы тут с Сашей сидим, вспоминаем молодость.
Я поздоровалась и хотела уйти в свою комнату, но мама остановила.
– Лена, Саша же юрист. Я ему рассказала в общих чертах твою ситуацию. Он говорит, что может помочь советом.
Дядя Саша кивнул, поправил очки.
– Здравствуй, Лена. Давай, рассказывай, что у тебя стряслось. Мама твоя сказала, что проблемы с мужем и родственниками. Я в бракоразводных процессах не специалист, но общие принципы знаю. Может, чем помогу.
Я села в кресло напротив и выдохнула. Рассказывать не хотелось, но мама уже втянула меня в этот разговор. Пришлось кратко обрисовать ситуацию: про деньги, про свекровь, про Ингу, про скандал и про то, что Дима даже не извинился.
Дядя Саша слушал внимательно, иногда кивал, иногда задавал уточняющие вопросы. Когда я закончила, он задумчиво постучал пальцем по столу.
– Ситуация, скажу тебе, классическая, – начал он. – Родственники-потребители, муж-амёба. Если хочешь сохранить семью – вам нужна жёсткая финансовая дисциплина и полный запрет на помощь родне без твоего согласия. Если не хочешь – надо готовиться к разводу грамотно.
Я молчала, переваривая услышанное.
– Что ты посоветуешь? – спросила я наконец.
– Для начала – зафиксировать всё, что можно зафиксировать, – ответил дядя Саша. – Выписки по счетам, чеки, переводы, свидетельские показания. Если мама твоя видела, как они врывались и скандалили – это тоже к делу. Квартира у вас в совместной собственности?
– Да, но часть денег дали мои родители.
– Расписка была?
Я покачала головой.
– Мы же семья, какая расписка.
Дядя Саша вздохнул.
– Плохо. Но не смертельно. Если мама сохранила документы о снятии денег со счёта, можно попробовать доказать, что вклад был именно с её стороны. Но это суд, это нервы, это время.
Мама встрепенулась.
– Я сохранила! У меня все квитанции лежат, я когда снимала деньги, всегда копии делала. И договор дарения у нотариуса был, мы же не просто так отдали, мы оформили как дарение доли.
Я уставилась на маму.
– Какой договор? Какое дарение?
Мама смутилась.
– Ну, мы с отцом, когда тебе деньги на квартиру давали, оформили это как дарение. Чтобы потом никаких вопросов не было, если что. Ты не знала? Мы тебе не говорили, думали, зачем тебя грузить.
Я не знала, что сказать. Мама с папой четыре года назад оформили дарственную на моё имя. Половина квартиры, по документам, принадлежит мне на основании договора дарения от родителей. Это меняло всё.
– Мам, ты серьёзно?
– Серьёзно, – она пожала плечами. – Мы же не дураки, понимали, что жизнь всякое бывает. Вот и подстраховались.
Я вскочила и обняла её. Впервые за несколько дней я почувствовала что-то похожее на облегчение.
Дядя Саша улыбнулся.
– Ну вот, уже хорошо. Значит, половина квартиры – твоя личная собственность, не совместно нажитая. Вторая половина – совместная, но с учётом твоих вложений и кредитов можно побороться.
Он дал мне ещё несколько советов: собирать документы, не совершать эмоциональных поступков, не уходить из дома надолго, потому что это может быть истолковано против меня. Я слушала и записывала в блокнот.
Когда дядя Саша ушёл, я сидела в своей комнате и смотрела на телефон. Дима так и не написал. Ни в воскресенье, ни в понедельник, ни сегодня, во вторник. Зато Инга прислала ещё одно фото. На этот раз они втроём сидели в кафе, снова улыбались, и подпись: Вот что значит настоящая семья. Не то что некоторые.
Я заблокировала Ингу. Мне было противно даже видеть её имя в телефоне.
Ночью мне приснился странный сон. Будто мы с Димой стоим в загсе, вокруг цветы, гости, а напротив нас – Инга и Нина Петровна в свадебных платьях. Они тянут к Диме руки и кричат: Он наш! Он всегда был нашим! А Дима смотрит на меня и молчит.
Я проснулась в холодном поту и долго лежала, глядя в потолок. Где-то глубоко внутри уже зрело решение. Я ещё не была готова его озвучить, даже самой себе. Но оно зрело.
Утром среды, когда я собиралась на работу, телефон зазвонил. Дима.
Я ответила не сразу, выдержала паузу.
– Алло.
– Лен, привет. Ты как? – голос у него был виноватый, мягкий.
– Нормально.
– Слушай, я тут подумал... Может, встретимся? Поговорим нормально, без скандалов. В кафе, например. Сегодня вечером.
Я сжала трубку. Он хочет встретиться. Не домой зовёт, а в кафе. Наверное, боится, что я снова устрою скандал при его родне.
– Хорошо, – ответила я. – Во сколько?
– В семь, в нашем, где мы обычно сидели.
– Договорились.
Я положила трубку и посмотрела на себя в зеркало. Сегодня вечером я ему скажу всё. Всё, что думаю. И пусть он выбирает: или я, или его ненасытная семейка. Третьего не дано.
Мама проводила меня до двери.
– Ты это... не кипятись, – сказала она. – Говори спокойно. Если он дурак, ты его не переделаешь. Главное – себя не потеряй.
Я кивнула и вышла в серое ноябрьское утро. Впереди был долгий день на работе и решающий разговор вечером. Я не знала, чем он кончится, но знала одно: назад дороги нет.
Весь день на работе я не могла сосредоточиться. Цифры в отчётах плыли перед глазами, я дважды переделывала один и тот же расчёт, потому что путала строки. Мыслями я была уже вечером, в том самом кафе, где мы с Димой когда-то сидели по выходным, ели пиццу и строили планы на жизнь.
Коллеги заглядывали в мой кабинет, что-то спрашивали, я отвечала невпопад. В обед позвонила мама, спросила, как дела, не передумала ли я идти на встречу. Я сказала, что не передумала, хотя где-то глубоко внутри шевелился червячок страха. А вдруг он опять начнёт меня переубеждать? Вдруг я снова поведусь на его жалостливые глаза и обещания, которые никогда не выполняются?
Но потом я вспомнила фотографию от Инги. Ту, где они втроём сидят в кафе и улыбаются. Счастливая семейка без лишних людей. Вспомнила, как он не звонил четыре дня, как не спросил, доехала ли я до мамы, как не поинтересовался, жива ли вообще. И страх отступил. Вместо него пришла холодная решимость.
В шесть я начала собираться. Достала из ящика стола косметичку, подкрасила ресницы, поправила помаду. В зеркало на меня смотрела уставшая женщина с тёмными кругами под глазами, но взгляд был жёсткий, взрослый. Таким взглядом на меня смотрела когда-то мама, когда собиралась на серьёзный разговор с отцом.
Я вышла из офиса в половине седьмого. На улице моросил мелкий дождь, ноябрьская слякоть хлюпала под ногами. Я поймала такси и через двадцать минут уже стояла у входа в кафе.
Он был внутри. Я увидела его через стекло – сидел за дальним столиком, крутил в руках салфетку, смотрел в одну точку. Обычный, родной, чужой одновременно. Я толкнула дверь, звякнул колокольчик.
Дима поднял голову и встал. Лицо у него было виноватое, уставшее, небритое. Видно, что последние дни он тоже не отдыхал.
– Привет, – сказал он тихо, когда я подошла.
– Привет.
Я села напротив, положила сумку на соседний стул. Официантка подошла сразу, я заказала зелёный чай, Дима молча показал на свою кружку – ему, видимо, доливку кофе.
Мы молчали. Я рассматривала его, он рассматривал стол. Первым не выдержал он.
– Лен, я дурак, – выдохнул он. – Прости меня.
Я подняла бровь.
– За что именно простить? За то, что назвал меня жадной? За то, что не звонил четыре дня? Или за то, что твоя сестра прислала мне фотку, где вы втроём счастливо ужинаете без меня?
Дима вздрогнул.
– Какую фотку?
– Инга прислала. В воскресенье вечером. Вы сидите на нашей кухне, пьёте вино и улыбаетесь. Подпись: счастливы, что никому ничего не должны.
Дима закрыл глаза руками.
– Господи, – прошептал он. – Я не знал. Я ей не говорил ничего. Она сама... Они пришли в субботу, принесли еды, сказали, что хотят поддержать. Я был пьяный, мне было хреново, я не гнал их.
– А в воскресенье? В кафе вы тоже просто так сидели? Там была новая фотка, уже из кафе.
Он поднял на меня глаза, в них было отчаяние.
– Лен, я не заказывал эти фотки. Она их делала без моего ведома. Я даже не знал, что она тебе пишет. Я её попросил не лезть, честно. После субботы я сказал, чтобы они не вмешивались.
Я смотрела на него и пыталась понять, врёт или нет. Раньше я всегда верила ему безоговорочно. Теперь во мне поселился червячок сомнения.
– Зачем ты позвал меня? – спросила я прямо.
Он вздохнул, покрутил в руках салфетку, разорвал её на полоски.
– Я хочу, чтобы ты вернулась. Я не могу без тебя. Квартира пустая, я не сплю, не ем нормально. Я понял, что был неправ.
– Что именно ты понял?
– Что нельзя было на тебя кричать. Что ты не жадина. Я посмотрел ту таблицу, которую ты составила. Я не знал, что так много выходит. Честно, не знал. Я как-то не считал, просто помогал, когда просили.
Я усмехнулась.
– Дима, ты помогал не когда просили. Ты помогал всегда, даже когда не просили. Помнишь, как Инга захотела новую сумку, а ты отдал ей деньги, которые мы копили на отпуск? Помнишь, как твоя мама попросила на зубные протезы, а мы потом полгода сидели на макаронах? Помнишь?
Он молчал, опустив голову.
– Я всё помню, – тихо сказал он. – Но я не знал, что тебе так тяжело. Ты никогда не говорила.
– А ты спрашивал? – голос мой дрогнул. – Ты хоть раз спросил: Лен, как ты, Лен, что тебе нужно, Лен, может, тебе сапоги купить? Нет. Ты только маму с сестрой спрашивал.
Официантка принесла чай. Я взяла чашку, обхватила её ладонями, греясь о горячий фарфор. Дима молчал, смотрел в стол.
– Я хочу всё изменить, – сказал он наконец. – Давай начнём сначала. Я больше не буду отдавать им деньги без твоего согласия. Мы будем решать всё вместе. Только вернись.
Я смотрела на него. В его глазах стояли слёзы. Почти настоящие, почти искренние. Почти.
– А что изменилось за эти четыре дня? – спросила я. – Ты поговорил с мамой? С Ингой? Ты сказал им, что так больше нельзя?
Дима замялся.
– Я пытался. Но они не понимают. Мама плачет, говорит, что я её бросаю. Инга кричит, что я подкаблучник.
– И ты, конечно, сразу сдался, – усмехнулась я. – Как всегда.
– Я не сдался! – он повысил голос, но тут же осекся, оглянулся на соседние столики. – Я просто не знаю, как им объяснить. Они же семья.
– А я кто? – спросила я тихо. – Я не семья?
Дима открыл рот и закрыл. Я видела, как он мечется, не находя слов. Он не мог выбрать. Никогда не мог.
– Знаешь что, – сказала я, ставя чашку на стол. – Давай я тебе помогу. Я скажу тебе, что делать дальше. Ты идёшь домой, собираешь вещи и переезжаешь к маме. Поживёшь с ней месяц-другой, поймёшь, каково это – быть с ними каждый день без моего кошелька.
Дима побелел.
– Ты что, выгоняешь меня?
– Я не выгоняю. Я предлагаю тебе выбор. Ты хочешь жить со мной – живи. Но тогда ты сам говоришь своей маме и сестре, что с сегодняшнего дня никаких денег. Вообще. Ни копейки. Они сами справляются. Ты им не банк.
– Лен, ну как я им скажу? У мамы пенсия маленькая, у Инги работа...
– Это не наши проблемы, Дима. Они взрослые люди. Пусть ищут подработку, экономят, просят у государства. А не сидят у нас на шее.
Он молчал, смотрел в одну точку. Я ждала. Тишина затягивалась, становилась невыносимой.
– Я не могу, – выдавил он наконец. – Я не могу им отказать. Это же мать.
Я кивнула. Честно говоря, я ждала этого ответа. Где-то глубоко внутри надеялась, что он скажет другое, но умом понимала – не скажет.
– Тогда нам не о чем больше говорить, – я взяла сумку. – Спасибо за чай.
– Лена, постой! – он схватил меня за руку. – Не уходи! Дай мне время! Я попробую, я поговорю с ними ещё раз, я...
– Сколько времени тебе дать? Год? Два? Десять лет? – я выдернула руку. – Дима, я четыре года ждала, пока ты станешь мужчиной. Устала ждать.
Я встала и пошла к выходу. Он что-то кричал вслед, но я не оборачивалась. На улице хлестал дождь, холодные капли били в лицо, смешивались со слезами, которые я больше не могла сдерживать.
Я шла по мокрому тротуару, не разбирая дороги, и плакала. Плакала от обиды, от злости, от жалости к себе и к нему. К нам обоим, которые не смогли.
Домой к маме я добралась только через час. Промокшая до нитки, замёрзшая, опустошённая. Мама открыла дверь и ахнула.
– Лена! Ты чего? Вымокла вся! Проходи быстрее, раздевайся, в ванну иди!
Я стояла в прихожей, вода стекала с волос на лицо, и я не могла пошевелиться. Мама стащила с меня мокрую куртку, повесила на вешалку, разула, запихнула в ванную, включила горячую воду.
– Сиди, грейся, – сказала она строго. – Потом поговорим.
Я просидела в ванной, наверное, полчаса. Горячая вода растопила холод, но не боль. Я смотрела на свои руки, на обручальное кольцо, которое до сих пор было на пальце, и думала, что надо его снять. Но рука не поднималась.
Когда я вышла, мама ждала на кухне с горячим чаем и пледом наготове.
– Рассказывай, – коротко сказала она.
Я рассказала. Всё, слово в слово, как он просил прощения, как не мог отказать матери, как я ушла. Мама слушала молча, только вздыхала иногда.
– Дурак он, – сказала она, когда я закончила. – Дурак и тряпка. Жалко его, конечно, но себя жалеть тоже не надо. Ты всё правильно сделала.
– Правильно? – я усмехнулась. – Мам, я только что мужа бросила. Это правильно?
– Ты не бросила. Ты поставила условие. Он не захотел его выполнять. Это его выбор, не твой.
Я отпила чай, обжигаясь. В горле стоял ком.
– Что мне теперь делать? – спросила я тихо.
– Жить, – ответила мама просто. – Завтра новый день. Ты сильная, ты справишься. А Димка... Димка или одумается, или нет. Но ждать его, сидя сложа руки, я тебе не советую.
Я кивнула. В голове было пусто и звонко.
Ночью я долго не могла уснуть. Ворочалась, смотрела в потолок, слушала, как тикают часы на стене. В какой-то момент взяла телефон, зашла в наш чат. Там висело его последнее сообщение, отправленное час назад: Лен, прости меня. Я люблю тебя. Я всё исправлю.
Я смотрела на эти слова и не знала, верить или нет. Слишком много раз он уже обещал. Слишком много раз я верила. И каждый раз всё возвращалось на круги своя.
Я не ответила. Выключила звук и закрыла глаза.
Утром, когда я собиралась на работу, в дверь позвонили. Мама пошла открывать, я услышала голоса и вышла в коридор. На пороге стояла Инга. Одна, без матери. Лицо у неё было не наглое, как в прошлый раз, а растерянное, даже испуганное.
– Лена, можно тебя на минуту? – спросила она тихо.
Я посмотрела на маму. Мама пожала плечами.
– Заходи, – сказала я. – Только без скандалов.
Инга прошла в комнату, села на краешек стула. Я села напротив. Мама осталась в коридоре, но дверь не закрыла – на всякий случай.
– Я... – Инга замялась, теребила край куртки. – Я пришла извиниться.
Я подняла бровь.
– За что именно?
– За всё. За те фотки, что я тебе слала. За то, что мы к твоей маме ворвались. За то, что я про тебя гадости говорила. Я дура, Лена. Я всё испортила.
Я молчала, переваривая услышанное. Инга – и извиняется? Это было что-то новенькое.
– Что случилось? – спросила я прямо. – Ты же меня терпеть не можешь.
Инга вздохнула, опустила глаза.
– Димка вчера пришёл пьяный, плакал, говорил, что ты ушла навсегда. Я никогда его таким не видела. Он всё про тебя говорил, как он тебя любит, как без тебя плохо. Мать начала его утешать, а он на неё закричал. Впервые в жизни. Сказал, что она его жизнь сломала, что из-за неё ты ушла. Мать в истерику, сердце прихватило по-настоящему, скорая приезжала.
Я слушала и не верила. Дима – накричал на мать? Невозможно.
– И что дальше? – спросила я.
– А дальше я поняла, что мы... что я... – Инга подняла на меня глаза, и в них блестели слёзы. – Лена, я правда не хотела, чтобы так вышло. Я думала, мы для него важнее, а оказалось, что важнее – ты. Он без тебя пропадёт. И мы без него пропадём, потому что мы только брать умеем, а давать – нет.
Я сидела и смотрела на неё. Первый раз в жизни я видела Ингу настоящую, без масок и наглости. Обычную уставшую женщину, которая только что поняла, что чуть не потеряла брата из-за собственной жадности.
– Чего ты хочешь? – спросила я.
– Чтобы ты к нему вернулась, – сказала Инга. – Я обещаю, что мы больше не будем лезть. Вообще. Я работу найду, мать на пенсию проживёт. Только вернись, а то он сопьётся.
Я молчала. Слишком много всего навалилось. Вчерашний разговор, сегодняшние извинения. Голова шла кругом.
– Я подумаю, – сказала я наконец. – Спасибо, что пришла.
Инга встала, направилась к выходу, но у двери обернулась.
– Лена, я серьёзно. Прости меня, дуру. Если захочешь – приходи. Мы не обидим больше.
Она ушла, а я осталась сидеть в комнате, глядя в одну точку. Мама заглянула с порога.
– Ну и дела, – сказала она тихо. – Чудеса в решете.
Я кивнула. Чудеса – не чудеса, а что-то в этом мире сдвинулось. Осталось понять, что делать мне.
После ухода Инги я долго сидела в комнате, глядя в одну точку. За окном светало, серый ноябрьский рассвет медленно разгонял темноту. Мама заглянула несколько раз, но не стала тревожить, только поставила на столик у двери кружку с горячим чаем и тихо ушла на кухню.
Я думала о том, что только что произошло. Инга извинялась. Инга, которая всегда смотрела на меня свысока, которая при каждой встрече находила способ уколоть побольнее, стояла здесь, в маминой квартире, и просила прощения. Мир точно сошёл с ума.
Но вместе с этой мыслью пришла другая, более важная. Дима. Дима накричал на мать. Дима плакал и говорил, что любит меня. Дима, который за четыре года брака ни разу не посмел перечить Нине Петровне, вдруг взбунтовался. Значит, ему действительно больно. Значит, я для него что-то значу.
Я достала телефон. Сообщение от него так и висело непрочитанным: Лен, прости меня. Я люблю тебя. Я всё исправлю. Пальцы сами набрали ответ: Ты как?
Ответ пришёл через минуту: Плохо. Ты приедешь?
Я смотрела на экран и не знала, что ответить. Слишком рано. Слишком больно. Слишком страшно снова обжечься.
Мама заглянула в комнату.
– Ты на работу сегодня? – спросила она буднично.
Я взглянула на часы. Половина восьмого. Через час надо быть в офисе.
– Да, – ответила я. – Поеду.
– Может, возьми отгул? Вид у тебя...
– Нет, мам. Лучше работа. Легче.
Я оделась, выпила чай, поцеловала маму и вышла на улицу. Дождь кончился, но небо оставалось серым и тяжёлым, как мои мысли. Всю дорогу до офиса я прокручивала в голове вчерашний разговор, сегодняшний визит Инги, сообщение Димы. Голова раскалывалась.
На работе день тянулся бесконечно. Я механически делала отчёты, отвечала на звонки, улыбалась коллегам, но внутри была пустота. В обед позвонил Дима. Я сбросила. Потом написал: Лен, пожалуйста, возьми трубку. Я снова сбросила. Не готова.
К вечеру он прислал ещё одно сообщение: Я буду ждать тебя в кафе, где мы вчера были. Приходи, если захочешь. Если нет – я пойму.
Я смотрела на эти слова и чувствовала, как внутри закипает злость. Чего он ждёт? Что я прибегу, брошусь в его объятия, и всё станет как раньше? Нет, так не пойдёт.
В шесть я собралась и поехала. Не потому, что хотела его видеть. Потому что надо было поставить точку. Либо жирную, либо многоточие.
В кафе было немноголюдно. Дима сидел за тем же столиком, что и вчера, с той же измученной физиономией. Перед ним стояла пустая чашка и пепельница, полная окурков. Он курил, хотя в кафе это было запрещено, но персонал, видимо, пожалел посетителя.
Я подошла и села напротив. Он поднял на меня глаза, красные, опухшие, с тёмными кругами.
– Пришла, – выдохнул он с облегчением.
– Пришла поговорить, – поправила я. – Без истерик, без слёз. Просто поговорить.
Он кивнул, затушил сигарету прямо в пепельнице.
– Я слушаю.
Я смотрела на него и собиралась с мыслями. В голове было много слов, но я боялась, что они вывалятся в беспорядке, как из переполненного шкафа.
– Давай начистоту, – начала я. – Ты хочешь, чтобы я вернулась. Я правильно понимаю?
– Да.
– Зачем?
Он опешил.
– В смысле зачем? Я люблю тебя. Я не могу без тебя.
– А что изменилось за эти дни? Ты вчера сказал, что не можешь отказать матери. Сегодня Инга приходила ко мне с извинениями. Что случилось?
Дима опустил голову.
– Я поговорил с ними. По-настоящему поговорил. Сказал, что если они не перестанут лезть в нашу жизнь, я вообще перестану с ними общаться.
– И они согласились?
– Не сразу. Мать плакала, Инга орала. Но я стоял на своём. Впервые в жизни, Лена. Я понял, что если сейчас сдамся, то потеряю тебя навсегда. А я не хочу тебя терять.
Я смотрела на него и видела, что он говорит искренне. Но одной искренности мало.
– Дима, я тебе не верю, – сказала я прямо. – Слишком много раз ты обещал, и слишком много раз нарушал обещания. Почему я должна верить сейчас?
Он поднял на меня глаза.
– Потому что я впервые понял, что могу тебя потерять. Раньше я как-то не думал об этом. Думал, ты всегда будешь рядом, стерпишь, простишь. А когда ты ушла и не звонила, когда я понял, что могу больше никогда тебя не увидеть, мне стало так страшно, Лена. Так страшно, как никогда в жизни.
В его глазах блестели слёзы. Настоящие, не наигранные.
– Я дурак, – продолжал он. – Я слепой дурак. Я не видел, что ты для меня делаешь. Не ценил. Думал, так и надо. А ты устала. Я понимаю теперь.
Я молчала, давая ему выговориться.
– Я предлагаю тебе сделку, – сказал он вдруг. – Мы заводим два отдельных счёта. Один общий – на квартиру, еду, коммуналку. Туда мы скидываемся поровну. Вторые – личные, каждый себе. И никаких денег родственникам без твоего согласия. Ни копейки. Даже если мать умолять будет. Даже если Инга в ногах валяться станет.
Я смотрела на него и не верила своим ушам. Он сам это предлагал? Дима, который всегда считал, что маме нельзя отказывать?
– Ты серьёзно? – спросила я.
– Серьёзнее некуда. Я уже нашёл в интернете, как такие счета открыть. Завтра же пойдём, если согласна.
Я откинулась на спинку стула. В голове шумело. Слишком много информации, слишком много эмоций за последние дни.
– А если твоя мама снова скажет, что у неё сердце болит?
Дима вздохнул.
– Я позвоню в скорую. Пусть врачи проверяют. Если реально болит – поможем лекарствами, из общего бюджета, но в пределах разумного. Если нет – пусть лечится от жадности.
Я не сдержала улыбку. Первую за много дней.
– Ты представляешь, как это прозвучит? Сын вызвал скорую матери, потому что она вымогала деньги?
– Представляю, – твёрдо сказал он. – И мне плевать. Я устал бояться. Я устал быть мальчиком на побегушках у собственной семьи. Я хочу быть мужем. Твоим мужем.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри тает лёд, который сковал сердце за эти дни. Он изменился. Правда изменился. Или мне только казалось?
– Мне нужно подумать, – сказала я. – Это слишком серьёзно, чтобы решать сгоряча.
– Думай сколько хочешь, – кивнул он. – Я подожду. Я теперь умею ждать.
Мы попрощались у кафе. Он хотел обнять меня, но я отстранилась. Рано. Сначала решение, потом объятия.
Домой я вернулась поздно. Мама не спала, ждала на кухне.
– Ну что? – спросила она.
Я села напротив и рассказала всё. Про его слова, про предложение, про общие счета. Мама слушала молча, пила чай маленькими глотками.
– А ты сама чего хочешь? – спросила она, когда я закончила.
– Не знаю, мам. Честно, не знаю. Я боюсь снова обжечься.
– Бояться – нормально, – сказала она. – Главное, чтобы страх не управлял твоей жизнью. Ты сильная, ты справишься в любом случае. А Димка... Если он правда понял, это шанс. Если нет – ты ничего не теряешь, кроме времени. Но время – оно тоже ресурс.
Я кивнула. Мама, как всегда, права.
Ночью я долго не спала, ворочалась, думала. Вспоминала наши первые годы, когда мы были счастливы, когда он смотрел на меня влюблёнными глазами и носил на руках. Вспоминала, как постепенно всё съехало в быт, в проблемы, в его родственников. Вспоминала его сегодняшние слёзы.
Под утро я приняла решение.
Утром я написала ему: Я согласна на пробный период. Месяц живём по новым правилам. Если не получится – расходимся окончательно.
Он ответил сразу: Спасибо. Я не подведу.
Вечером мы встретились у нашего дома. Я стояла у подъезда и смотрела на знакомые окна. Четыре года жизни за этими стенами. Четыре года счастья и боли, радости и слёз.
Дима подошёл сзади, обнял осторожно, боясь спугнуть.
– Пойдём домой? – спросил он тихо.
Я кивнула.
Мы поднялись в квартиру. Всё было по-прежнему, и всё было иначе. На столе стояла ваза с цветами – он купил, наверное, впервые за всё время.
– Это тебе, – сказал он, показывая на розы. – Просто так.
Я улыбнулась. Просто так – это было приятно.
Вечер прошёл странно. Мы разговаривали, но как-то осторожно, будто заново знакомились. Он рассказал, как ему было плохо эти дни, как он понял, что всё это время жил не своей жизнью. Я слушала и верила. Наверное, потому что хотела верить.
Ночью, когда он уснул, я долго лежала с открытыми глазами, слушая его дыхание. Что-то изменилось. Что-то важное сдвинулось в наших отношениях. Я не знала, к лучшему или к худшему, но чувствовала, что назад дороги нет. Мы либо станем настоящей семьёй, либо разбежимся навсегда.
Утром позвонила Инга. Я взяла трубку, ожидая подвоха, но она говорила спокойно, даже дружелюбно.
– Лен, я звоню узнать, как вы. Дима сказал, что ты вернулась.
– Вернулась, – коротко ответила я.
– Я рада. Честно. Мы с мамой решили больше не лезть. Мать, конечно, обижается, но я ей объяснила, что так дальше нельзя. Она согласилась.
Я молчала, переваривая.
– Ты это серьёзно? – спросила я наконец.
– Серьёзно. Я работу нашла, между прочим. Продавцом в магазин. Мать будет с моим сыном сидеть, пока я на сменах. Так что сами справимся.
– Ну, удачи, – сказала я.
– И вам удачи. Лен, прости нас. Правда.
Она отключилась, а я стояла с телефоном в руке и не верила, что это происходит наяву. Неужели они действительно поняли? Или это просто очередной спектакль?
Дима заглянул в комнату.
– Кто звонил?
– Инга. Сказала, что работу нашла и что они больше не будут лезть.
Он улыбнулся.
– Я знаю. Она мне вчера говорила. Представляешь, кажется, до них дошло.
Я посмотрела на него. В его глазах было что-то новое, что-то, чего я раньше не видела. Уверенность, что ли? Или спокойствие?
– Дима, – сказала я. – Давай договоримся. Если они снова начнут – я уйду сразу. Без разговоров, без выяснений. Просто соберу вещи и уйду.
Он кивнул.
– Я знаю. И я не буду тебя удерживать. Потому что если я снова допущу такое, значит, я ничего не понял.
Мы стояли друг напротив друга, и между нами больше не было стены из обид и недомолвок. Впервые за долгое время.
Прошла неделя. Дима открыл два счёта, как и обещал, мы скинулись на общие расходы. Первое время было непривычно – каждый платил за себя, но вместе мы считали, сколько уходит на еду и коммуналку. Оказалось, что денег стало даже больше, потому что исчезли бесконечные переводы родственникам.
Инга не звонила. Нина Петровна тоже молчала. Я даже начала привыкать к этой тишине.
А потом, в субботу утром, в дверь позвонили. Дима пошёл открывать, я слышала голоса в прихожей. Когда вышла, увидела Нину Петровну. Она стояла у порога, мяла в руках платок, выглядела растерянной и какой-то постаревшей.
– Здравствуй, Лена, – сказала она тихо.
– Здравствуйте, – ответила я настороженно.
– Я ненадолго. Просто зашла... – она запнулась. – Зашла извиниться.
Я опешила. Нина Петровна – и извиняется? Что происходит?
– Проходите, – сказала я, отступая в сторону.
Она прошла на кухню, села на краешек стула. Дима стоял в дверях, наблюдая. Я села напротив.
– Я дура старая, – начала Нина Петровна. – Думала, что сын мне всё должен, что вы обязаны нас содержать. А Инга... она меня подзуживала, я и велась. А теперь вижу – чуть семью сыну не развалила.
Она всхлипнула, промокнула глаза платком.
– Прости меня, Лена. Если сможешь. Я больше не буду лезть. Инга работает, я с внуком сижу, нам хватает. А если трудно станет – не к вам пойдём, в соцзащиту. Там помогают.
Я смотрела на неё и не знала, что сказать. Внутри всё клокотало – обида, злость, недоверие. Но где-то глубоко шевельнулась жалость. Старая женщина, которая всю жизнь прожила с чувством, что ей все должны, и только сейчас поняла, что это не так.
– Хорошо, – сказала я. – Я вас прощаю. Но знайте: если ситуация повторится, я уйду. И Диму заберу.
Нина Петровна кивнула.
– Я понимаю. Спасибо тебе, дочка.
Она ушла так же тихо, как пришла. Дима проводил её до лифта, вернулся на кухню, сел напротив меня.
– Ну что, – спросил он. – Верим?
– Не знаю, – честно ответила я. – Посмотрим.
Он взял мою руку в свои.
– Лена, я знаю, что нам будет трудно. Привычки старые, страхи, недоверие. Но я хочу попробовать. По-настоящему попробовать. Ты как?
Я посмотрела на него. На этого человека, который четыре года был моим мужем, но только сейчас стал мне по-настоящему близким. Который прошёл через боль и понял свои ошибки. Который готов меняться ради нас.
– Давай попробуем, – сказала я.
За окном падал снег. Первый снег в этом году. Белый, пушистый, он медленно укрывал серый город, делая его чище и светлее. Как будто природа давала нам знак – всё можно начать заново.
Мы сидели на кухне, пили чай и молчали. Не потому, что не о чем было говорить, а потому что слова были не нужны. Мы просто были вместе. И это было главное.
Вечером позвонила мама.
– Ну как вы там? – спросила она.
– Нормально, мам. Мир, тишина, покой.
– А свекровь как?
– Была сегодня. Извинялась.
Мама хмыкнула.
– Чудеса. Ну, дай бог, чтобы не на словах.
– Посмотрим, – ответила я. – Но я надеюсь.
– Ну, надежда – это хорошо, – сказала мама. – Только голову не теряй.
– Не потеряю. Я теперь другая.
– Вот и умница.
Я положила трубку и посмотрела на Диму. Он сидел за ноутбуком, что-то искал в интернете.
– Что делаешь? – спросила я.
– Курсы ищу, – ответил он. – Хочу квалификацию повысить, чтобы больше зарабатывать. Чтобы нам легче жилось.
Я подошла, обняла его со спины, поцеловала в макушку.
– У меня есть ты, – сказала я. – А это уже много.
Он повернулся, притянул меня к себе.
– У нас есть мы, – поправил он. – И это главное.
За окном падал снег, и в комнате было тепло и уютно. Впервые за долгое время я чувствовала себя дома. По-настоящему дома.