Свеча потрескивала, и пламя её колыхалось, словно дразня оробевшую Ольгу. Она сидела на самом краешке видавшего виды стула, вцепившись пальцами в колени, и не могла заставить себя поднять глаза. На неё через стол, сквозь полумрак и копоть тесной комнатушки, внимательно смотрела бабка Ксьяниха, называвшая себя ведуньей в пятом поколении.
Ольгу знобило. Несмотря на духоту, царившую в этом старом, почти вросшем в землю доме, по коже бежали мурашки. Пахло сушёной полынью, старой пылью и ещё чем-то приторно-сладким, от чего слегка кружилась голова. Сама ситуация казалась ей сейчас какой-то нереальной, даже абсурдной, хотя пришла сюда женщина сама — по доброй воле, пересилив и стыд, и страх.
Касьяниха, видимо уловив неуверенность гостьи, усмехнулась беззубым ртом и пододвинула к себе тяжёлую книгу в потёртом кожаном переплёте. Книга лежала на столе, и Ольга поклялась бы, что минуту назад её там не было.
— Ну что, голуба моя, говоришь, порчу на соперницу твою надо навести? — голос у старухи был скрипучий, но не старый, скорее похожий на шорох сухих листьев.
Ольга вздрогнула, услышав свои мысли, высказанные вслух. Она ведь ещё ничего не успела сказать толком. Только переступила порог, только поздоровалась, а бабка уже смотрит на неё так, словно видит насквозь.
— Я… — Ольга замялась, сглотнула вязкую слюну. — Вы уж простите, я, наверное, пойду. Зря я…
— Да ты не тушуйся, — перебила её Касьяниха и погладила узловатыми пальцами книгу. — Дело-то житейское. Сколько баб до тебя приходило, все с одним и тем же. Мужиков делить — наше бабское ремесло. Только вот… Что взамен готова отдать? За просто так твоё желание не сбудется.
Ольга уже пожалела, что пришла сюда. Больше всего она хотела сейчас встать и покинуть этот мрачный дом, но продолжала сидеть, словно ноги в одночасье перестали слушаться хозяйку. Мысли путались, и перед глазами вдруг всплыло сегодняшнее утро.
Вадим Игоревич, её начальник, шёл по коридору офиса. Ольга специально вышла из своего кабинета, надеясь поймать его взгляд, улыбнуться, услышать простое «доброе утро». Но он прошёл мимо. Даже не кивнул. Зато остановился у стола Светланы, которая что-то увлечённо печатала, наклонился к самому её уху и что-то шепнул. Светлана подняла голову и рассмеялась. Легко, звонко, счастливо. А у Ольги внутри всё оборвалось.
Она знала Вадима уже год. Год назад он перевёлся к ним из другого подразделения, и она сразу заметила его. Высокий, уверенный в себе, с лёгкой сединой на висках. Он выделялся среди местных мужиков, которые или спивались, или сбегали на заработки в большие города. И Ольге казалось, что он тоже обращает на неё внимание. Задерживает взгляд чуть дольше положенного, спрашивает не только о работе, но и о делах, о самочувствии. А потом появилась Светлана. Вернулась из Питера, устроилась к ним в отдел, и всё изменилось. Вадим стал смотреть на Свету, а Ольга снова превратилась в пустое место.
Тридцать пять лет. Ни мужа, ни детей. Ни одной нормальной любви за плечами. Только работа, пустая квартира и кот Паштет, который встречал её по вечерам. А ведь когда-то у неё был красный диплом, были перспективы, была мама, которая верила, что Ольга устроится в городе, найдёт хорошего человека. Но папа заболел, потом его не стало, маму нельзя было оставить, и Ольга застряла в этом Богом забытом городке. А теперь и мамы нет уже два года. И ничего не осталось. Только глухая тоска и чувство, что жизнь проходит мимо.
Поэтому она и пришла к Касьянихе. Наслушавшись рассказов сослуживиц, которые шёпотом передавали друг другу истории о том, как бабка «помогает», как «наводит порчу» и «привораживает». Ольга не верила во всё это, но отчаяние затмило разум.
Чтобы как-то нарушить затянувшуюся паузу, женщина потянулась к сумке, что сиротливо лежала на полу у ножки стула.
— У меня… деньги есть. Вы скажите, сколько вам надо, — неуверенно проговорила она, щёлкая замком и надеясь, что старуха назовёт сумму, пусть даже огромную, и тогда можно будет решить всё просто и понятно.
Касьяниха засмеялась. Неприятным, мелким смехом, похожим на кашель.
— Деньги? Нет, голуба моя, деньги мне твои ни к чему. Я уже одной ногой в могиле стою, а там деньги-то мне не понадобятся. Другое нужно. Ты погоди, не суетись. Дай-ка я на тебя посмотрю.
Старуха прищурилась, и глаза её, которые казались мутными и слепыми, вдруг стали острыми, пронзительными. Ольге стало не по себе. Она хотела отвернуться, но не могла. Взгляд Касьянихи словно пригвоздил её к стулу.
— Погоди… — протянула бабка и замолчала, глядя куда-то поверх Ольгиной головы. — Мальчонка… Голубоглазый да шустрый… Светленький, как лён… Да, вижу… Сынок твой… Готова им расплатиться?
Ольга непонимающе смотрела на полоумную, как она решила про себя, бабку. Сынок? Какой сынок? У неё никогда не было детей. Она даже замужем ни разу не была. Романы случались, но всё как-то несерьёзно, невзаправду, до настоящей семьи дело ни разу не дошло.
— Ка-какой сынок? — выдавила она из себя, чувствуя, как по спине пробегает холодок. — Нет у меня никакого сынка. Вы ошибаетесь. Я и замужем-то никогда не была!
— Ну нет так нет, — усмехнулась ведунья, и в глазах её мелькнуло что-то странное, похожее на жалость. — Тогда, значит, тебе и бояться нечего, так ведь? Считай, за бесплатно услугу тебе оказываю. Говоришь, Светкой соперницу-то величают? Красивая, поперёк твоей любви идёт?.. Да споткнётся, ох, споткнётся скоро… Не сегодня-завтра споткнётся. Сейчас пошепчу немного, погоди…
Старуха склонилась над столом, и пламя свечи заметалось, заплясало, отбрасывая на стены чудовищные тени. Губы её зашевелились, зашептали что-то неразборчивое, гортанное.
Ольгу передёрнуло от ужаса. В голове вдруг стало пусто и звонко, как перед обмороком. Она вскочила, едва не опрокинув стул, схватила сумку, пробормотала какие-то извинения и бросилась прочь из мрака комнаты. В сенях она чуть не споткнулась о рассохшийся порог, нашарила дверь и вылетела на улицу, в спасительный вечерний воздух.
Касьяниха не погналась за ней. Только смех — тихий, скрипучий, каркающий — нёсся вслед и затихал где-то в глубине дома.
Ольга бежала, пока не оказалась на центральной улице, под фонарями, где ходили люди, шумели машины и жизнь казалась обычной и понятной. Она остановилась, упёрлась руками в колени и перевела дух. Сердце колотилось где-то в горле.
Бред! Ну как можно в наше время верить во всё это мракобесие? Как она вообще додумалась пойти к сумасшедшей бабке, разыгравшей перед ней спектакль одного актёра? Понятно же, что никакая Касьяниха не ведунья. Просто хитрая старуха, которая пугает одиноких баб, а они потом несут ей деньги. А ведь кто-то же ходит к ней, наверняка и деньги люди платят…
Ольга выпрямилась, поправила сбившееся дыхание и медленно побрела к остановке. Надо выбросить из головы эту чушь. Выпить чаю, лечь спать, а завтра будет новый рабочий день, и всё встанет на свои места.
Дома она разделась, закинула платье в стиральную машину, словно пытаясь смыть с себя не только запах того дома, но и само воспоминание о нём. Долго стояла под горячим душем, тёрла кожу мочалкой, пока та не покраснела. Потом напоила кота, налила себе чаю, но пить не стала — чашка остывала на столе, а Ольга сидела на кухне и смотрела в темноту за окном.
Потом она долго ворочалась в постели, пытаясь уснуть. Но сон не шёл. Мысли сменяли одна другую, выстраиваясь в причудливые логические цепочки. Она вспоминала детство, юность, покойную маму, учёбу в университете, коллег по работе… И Вадима. И Светлану. И странные слова старухи про мальчонку. Про какого-то светленького мальчика, которого у неё нет и быть не может.
Лишь под утро, когда за окном начало сереть, сон всё же взял верх над измученной памятью. Ольга провалилась в темноту без сновидений, и это было спасением.
Звонок будильника Ольга не услышала. Она провалилась в сон только под утро, и теперь тело отказывалось просыпаться, налитое свинцовой тяжестью. Первым, кто привёл её в чувство, был Паштет. Кот сидел на груди и требовательно мяукал, тыкаясь мокрым носом в подбородок хозяйки. Кормушка его пустовала уже минут двадцать, а это было форменное безобразие.
Ольга открыла глаза и тут же зажмурилась от яркого света, пробивавшегося сквозь неплотно задёрнутые шторы. Солнце стояло высоко. Слишком высоко для раннего утра. Она рывком села на кровати, сбрасывая возмущённого кота, и схватила телефон.
Без пяти девять.
Сердце ухнуло куда-то вниз. До начала рабочего дня оставалось пять минут, а ей ещё умываться, одеваться, добираться через весь город. Ольга заметалась по квартире, на ходу застёгивая халат, влетела в ванную, потом на кухню, где насыпала коту корм дрожащими руками. Паштет, получив своё, мгновенно потерял к хозяйке интерес и уткнулся мордой в миску.
Сборы заняли рекордные десять минут. Ольга натянула первое попавшееся платье, схватила сумку и вылетела из квартиры, на бегу пытаясь причесаться и понять, взяла ли она телефон. Телефон был в руке. Значит, всё в порядке. Почти.
Маршрутка, как назло, ушла из-под носа. Пришлось ждать следующую, мёрзнуть на остановке и мысленно прощаться с премией, потому что Вадим Игоревич терпеть не мог опозданий. Он сам всегда приходил ровно к девяти, и требовал того же от подчинённых.
В офис Ольга вбежала без пяти десять. Запыхавшаяся, красная, с прилипшими ко лбу волосами. Охранник в фойе проводил её понимающим взглядом — видимо, не она сегодня первая опаздывала. Лифт ждать не стала, взлетела на третий этаж пешком, и только у двери своего кабинета перевела дух, пытаясь унять бешено колотящееся сердце.
Но едва она включила ноутбук и перевела дыхание, как на мониторе всплыло сообщение во внутренней программе связи. От Вадима Игоревича. Короткое и властное: «Зайдите».
Ольга закрыла глаза и выдохнула. Вот и всё. Сейчас будет разнос. Она поднялась, одёрнула платье и направилась к начальственному кабинету, мысленно перебирая оправдания. Плохо спала, разболелась голова, проблемы с транспортом. Всё звучало жалко и неубедительно.
Вадим Игоревич сидел за своим столом и что-то писал в блокноте. Когда Ольга вошла, он поднял голову и посмотрел на неё. Взгляд был не сердитый, как она ожидала, а скорее усталый и озабоченный.
— Ольга Юрьевна, я надеюсь, подобные задержки не войдут у вас в привычку? — голос его звучал строго, но без обычной насмешливой интонации.
— Простите, я… плохо чувствовала себя вечером, — выпалила Ольга первое, что пришло в голову, и тут же пожалела об этом. Оправдания звучали фальшиво даже для неё самой. — Но сейчас всё в порядке. Больше не повторится.
Вадим нахмурил брови, и на переносице пролегла глубокая складка.
— Ваше плохое самочувствие сейчас совсем некстати. Настраивайтесь на продуктивную работу, потому что в ближайшие пару-тройку недель вам придётся взять на себя обязанности Светланы Алексеевны.
Ольга почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Светланы? При чём здесь Светлана?
— Она ушла на больничный, — продолжил Вадим, не глядя на Ольгу, а снова уткнувшись в свои бумаги. — Вчера вечером руку сломала. Неудачно упала. Срочные документы уже у вас на почте, после обеда предоставьте мне черновики договоров по новым клиентам. Всё понятно?
Ольга не ответила. Она стояла посреди кабинета, и ей казалось, что пол уходит из-под ног. Сломала? Руку? Вчера вечером? Эти слова эхом отдавались в голове, перекрывая шум крови в ушах.
— Ольга Юрьевна, — голос Вадима вернул её в реальность. — Вы меня слышите?
— Я… Да, я поняла, Вадим Игоревич. Сделаю, — пробормотала она, пятясь к двери. — Всё сделаю.
В коридоре она прислонилась спиной к стене и прикрыла глаза. По спине пробежал неприятный холодок, тот самый, что она чувствовала в доме Касьянихи. Вчера бабка шептала, говорила про Светку, что споткнётся. Споткнётся скоро, говорила она. Не сегодня-завтра споткнётся.
И вот — сломала руку.
Нет. Это бред. Этого не может быть. Она же не договорилась с Касьянихой ни о чём. Она убежала, не заплатила, не попросила. Старуха просто бормотала что-то себе под нос, пугала одиноких женщин, а Ольга попалась на эту удочку. Это просто совпадение. Странное, пугающее, но всего лишь совпадение.
Она заставила себя отклеиться от стены и вернуться на своё рабочее место. Села в кресло, уставилась в монитор, но буквы расплывались перед глазами. Руки дрожали, и она сжала их в кулаки, пытаясь унять эту противную, предательскую дрожь.
— Оль, привет! — Маринка, занимавшая соседний стол, вплыла в кабинет с чашкой кофе в одной руке и бутербродом в другой. Она всегда появлялась шумно, принося с собой запах ванили и кофейных зёрен. — Слышала новость? Вадим тебя уже вызвал? Представляешь, что со Светкой приключилось?
Ольга медленно повернула голову. Маринка уже уселась за свой стол, откусила бутерброд и смотрела на неё с сочувствием и любопытством одновременно.
— Слышала, — голос Ольги прозвучал хрипло. — Руку сломала.
— Да не просто сломала! — Маринка понизила голос до заговорщического шёпота, хотя в кабинете кроме них никого не было. — Ты представляешь, вечером пошла она со своим Пиратом гулять. А он у неё пёс умный, обученный, никогда с поводка не рвётся. И тут, ни с того ни с сего, за какой-то бродячей собакой дёрнулся. Светка не удержалась, упала. Да так неудачно, прямо на руку. Перелом со смещением, говорят. Теперь в гипсе минимум месяц ходить будет. Как сглазил кто!
Последние слова Маринка произнесла и тут же спохватилась, словно испугалась, что накличет беду на себя. Но Ольга уже не слышала её. Она снова провалилась в тот самый холод, что преследовал её с утра.
Сглазил. Маринка сказала это просто так, к слову. Но для Ольги это слово прозвучало как приговор.
— Скажешь тоже: сглазил, — выдавила она из себя, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Случайность, с любым может произойти. Собака есть собака.
— Ну… так-то да, — Маринка пожала плечами и покусывала кончик карандаша, задумчиво глядя в монитор. — Только Пират у Светки — пёс умный. Я сама видела, как он по команде всё делает. Ни с того ни с сего за левыми собаками не гоняется. Странно всё это, Оль. Не к добру.
Ольга резко отвернулась к своему столу, давая понять, что разговор окончен. Маринка, почувствовав перемену настроения коллеги, вздохнула и углубилась в свои бумаги.
Остаток утра Ольга просидела как на иголках. Она пыталась работать, открывала документы, но в голове была только одна мысль. Касьяниха. Её слова. Её шёпот. И эта сломанная рука.
Что, если это не совпадение? Что, если она, Ольга, даже не попросив, даже не заплатив, одним своим присутствием в том доме, одной своей злостью на Светку запустила что-то страшное?
Нет. Она запретила себе об этом думать. Она же не верит во всё это. Она образованная женщина, с красным дипломом, с нормальной головой на плечах. Нельзя поддаваться этим дурацким суевериям.
К обеду Ольге удалось взять себя в руки. Она застави себя открыть почту, пробежаться глазами по документам, которые прислал Вадим. Работа всегда спасала её, заполняла пустоту и отгоняла ненужные мысли. Она втянулась в привычный ритм, и постепенно тревога отступила, забилась куда-то в самый дальний угол сознания.
День пролетел быстро. Захлопали двери кабинетов, выпуская на волю засидевшихся в мягких офисных креслах менеджеров, секретарей, бухгалтеров. Коридоры наполнились голосами, смехом, шуршанием одежды. Ольга тоже выключила ноутбук, собрала сумку и вышла на улицу.
Вечерний воздух был прохладным и свежим. Осень уже вступала в свои права, пахло прелыми листьями и дымом откуда-то с частного сектора. Ольга медленно побрела к остановке, вдыхая этот запах и пытаясь успокоиться окончательно.
Всё хорошо. Она жива, здорова. Светка поправится, рука срастётся. Вадим… ну, Вадим останется Вадимом. А она пойдёт домой, купит корм Паштету и себе что-нибудь на ужин. Жизнь продолжается.
Но когда она садилась в маршрутку, в голове снова всплыли слова Касьянихи. Не про Светку, а про другое. Про мальчонку. Про голубоглазого, светленького.
Глупости. Нет у неё никакого сына. И не будет уже, наверное. Тридцать пять лет — возраст, когда пора смириться и принять свою судьбу. Одинокую, пустую, никому не нужную.
Ольга отвернулась к окну и смотрела на проплывающие мимо дома, пока маршрутка не остановилась у её остановки. Она вышла, зашла в магазин, купила корм, хлеб, молоко, и побрела домой, стараясь больше ни о чём не думать.
Но мысль о Касьянихе и о сломанной руке Светланы не отпускала. Она сидела где-то глубоко, затаилась и ждала своего часа.
На следующий день после работы Ольга снова зашла в магазин. Только теперь она не бродила бесцельно между полками, а целенаправленно выбирала фрукты, пирожные, взяла пачку хорошего чая и коробку конфет. Рука сама тянулась к самому красивому, самому аппетитному. Она словно готовилась к экзамену или к важному разговору, от которого зависит многое.
Всю вторую половину дня мысли о Светлане не отпускали её. Ольга пыталась работать, но перед глазами то и дело вставало лицо коллеги — не надменное и счастливое, каким она его привыкла видеть в офисе, а представлялось ей сейчас бледное, страдающее. Одна, в пустой квартире, с загипсованной рукой. Кто ей поможет? Кто сварит суп, уберёт, выгуляет собаку?
Ольга знала, что у Светланы никого нет. Вернулась она из Питера одна, про родных никогда не рассказывала, а в городе, кроме старых школьных знакомых, у неё никого не осталось. И Ольга вдруг остро почувствовала, что должна пойти. Не из любопытства, не чтобы убедиться в своей мнимой вине, а просто потому, что по-человечески нельзя оставлять человека одного в беде.
Она набрала номер, который нашла в общей базе сотрудников, и с замиранием сердца ждала ответа. После нескольких гудков в трубке послышалось усталое, но твёрдое:
— Слушаю!
— Свет, это Ольга, — сказала она быстро, боясь, что её прервут или положат трубку. — Я узнала, что случилось. Ты как? Может, помощь нужна? Я могу зайти, принести чего-нибудь.
В трубке повисла пауза. Ольга уже пожалела о своём порыве. Подумает ещё, что я из жалости или из любопытства лезу. Но через мгновение голос Светланы потеплел:
— Оля... Спасибо. Правда, спасибо. Заходи, если не трудно. Я тут с одним рукавом воюю, проигрываю пока.
Ольга облегчённо выдохнула и сказала, что будет через час.
Дверь ей открыла Светлана — осунувшаяся, бледная, с огромным гипсом на правой руке, который делал её почти беспомощной. Но глаза оставались живыми и тёплыми, как раньше. Увидев Ольгу с полными сумками, она покачала головой:
— Ты чего столько набрала? Я же не рота солдат.
— Молчи, — Ольга шагнула через порог. — Потом разберёмся. Давай проходи, командуй, что делать.
В квартире у Светланы было прохладно и как-то по-особому уютно. Сразу бросалось в глаза, что интерьер современностью и новизной не отличался. Старая, но добротная мебель, кружевные салфетки на тумбочке, этажерка с книгами. Пахло чистотой и лёгкой грустью, какой всегда пахнет в жилищах одиноких людей, которые стараются поддерживать порядок, но не могут наполнить дом чужим присутствием.
Светлана растерянно топталась на кухне, пытаясь одной рукой прибрать разбросанные вещи и приготовить ужин. Ольга скинула пальто, закатала рукава и мягко, но настойчиво оттеснила хозяйку от плиты.
— Сядь и не рыпайся, — приказала она тоном, не терпящим возражений. — Где у тебя кастрюли? Чистить картошку я и сама умею.
Светлана послушно опустилась на табуретку и наблюдала, как Ольга ловко управляется на кухне. Та быстро нашла всё необходимое, поставила варить картошку и сосиски, вымыла посуду, скопившуюся в раковине, протёрла пол шваброй. Руки её делали привычную работу, а мысли кружились где-то рядом.
Она то и дело поглядывала на Светлану. Та сидела тихо, смотрела в окно, и в её лице не было ничего от той надменной разлучницы, которую Ольга себе напридумывала. Была только усталость и какая-то глубокая, застарелая печаль.
— Ну всё, — Ольга выключила плиту и поставила на стол тарелки. — Давай ужинать. Ты с утра ела вообще?
— Кофе пила, — виновато улыбнулась Светлана.
— Кофе — не еда. Так, давай, я помогу.
Они сели друг напротив друга. За окном темнело, на кухне горел тёплый свет старой люстры. Ольга разрезала сосиски на мелкие кусочки, пододвинула тарелку поближе к Свете, чтобы той удобнее было есть левой рукой.
— Спасибо, Оль, — тихо сказала Светлана. — Ты не представляешь, как это выручило. Я тут второй день маюсь, даже не думала, что одна рука так много значит. Собаке своей спасибо, что терпит, я его на короткий поводок прицепила, выходим по нужде и назад.
— А чего подругам не позвонила? — спросила Ольга, хотя ответ знала.
— Подруги... — Светлана усмехнулась. — Знаешь, как говорят: друг познаётся в беде. Вот я и познаю. Оказалось, что все приятельницы — только для посиделок и развлечений. А как помощь реальная понадобилась — так все заняты. Или просто не хотят связываться. Ты первая пришла.
Ольга опустила глаза. Ей стало неловко. Она пришла не от большой доброты, а от чувства вины, которое грызло её изнутри. Но сейчас, глядя на эту уставшую, беззащитную женщину, она понимала, что вина её была напрасной. Никакая не соперница Света. Просто человек, которому больно и трудно.
— Свет, — начала Ольга, не зная, как подойти к разговору. — А как ты вообще здесь оказалась? Ты же в Питере жила, работа у тебя там была неплохая, я слышала. И квартира своя. Сюда-то как попала? В нашу тоску зелёную?
Светлана долго молчала, помешивая вилкой картошку. Ольга уже решила, что та не ответит, но Света вдруг подняла глаза и заговорила.
— Знаешь, Оль, я ведь не просто так вернулась. Мне в Питере дышать стало нечем. Каждый угол, каждая улица — всё напоминало. У меня муж погиб два года назад. И ребёнка я потеряла. Была беременная, когда это случилось. Не выдержала сердце, когда узнала. Врачи сказали — стресс, организм не справился.
Ольга замерла с вилкой в руке. Она смотрела на Светлану и не узнавала её. Вместо уверенной, успешной женщины, которая, казалось, легко идёт по жизни, перед ней сидел глубоко раненый человек.
— Света... Господи... — только и смогла выдохнуть она. — Я не знала. Прости.
— Откуда тебе знать, — Светлана покачала головой. — Я никому не рассказываю. Зачем людей грузить? А тут... Ты пришла, помогла, не побрезговала. Я и подумала: может, и правда, не надо всё в себе носить? Легче, говорят, когда поделишься.
Она отложила вилку и смотрела куда-то в сторону, на тёмное окно.
— Несколько лет я словно во сне прожила. Работа — дом, дом — работа. Лицом к лицу с чужими людьми, а внутри пустота. В Питере всё напоминало: вот здесь мы гуляли, вот тут он сделал предложение, вот в этом кафе любили завтракать по выходным. Я задыхалась. И решила: надо уезжать. Родительская квартира здесь осталась, я её так и не продала. Думала, хоть стены родные помогут. В родном городе всё же полегче. Или хотя бы по-другому.
Ольга слушала, и сердце её сжималось от жалости и стыда. Она-то представляла себе соперницу, врагиню, а перед ней сидела женщина, которая потеряла всё, что имела. И не озлобилась, не закрылась от мира, а продолжала жить и даже улыбаться.
— А Вадим? — вырвалось у Ольги прежде, чем она успела подумать. — Вы с ним... Я слышала, он тебя уговорил вернуться? Помог устроиться?
Светлана перевела взгляд на неё, и в глазах её мелькнуло понимание. Она словно увидела что-то, что до этого момента было скрыто.
— Оля, — сказала она мягко, но серьёзно. — Ты прости, что я скажу, но между мной и Вадимом ничего нет и никогда не было. Мы с ним знакомы давно — с его бывшей женой я дружила, ещё в университете. Он просто помог старой знакомой. Узнал, что я собираюсь возвращаться, предложил место. И всё. Никаких там романов и интрижек. Он вообще не тот человек, с которым можно строить серьёзные отношения.
— Но я видела, как он на тебя смотрит, — тихо сказала Ольга. — Как улыбается, подходит, шепчет что-то...
— Оль, — Светлана покачала головой. — Он всем так улыбается, кто ему полезен или приятен. Это его манера. А насчёт отношений... Ты знаешь, что он с бывшей женой развёлся только потому, что ни одной юбки не пропускал? Это не слухи, я от неё самой слышала. Здесь он, говорят, притих, но это ненадолго. И потом, у него в Питере есть одна... пассия. Он к ней регулярно наведывается. Я точно знаю. Так что, если ты на него надеешься, не трать время зря. Не выйдет ничего путного.
Ольга почувствовала, как краснеет. Щёки загорелись жаром, и она отвернулась, делая вид, что поправляет салфетку. Глупая, какая же она глупая! Придумала себе любовь, дорисовала в голове то, чего не было и в помине. Вадим никогда не давал ей повода надеяться. Просто был вежлив, просто здоровался, просто иногда задерживал взгляд. А она, одинокая, изголодавшаяся по теплу, решила, что это судьба.
И Светку возненавидела ни за что. Пошла к ведьме, хотела порчу наслать. А та, может, и правда что-то сделала? Или просто совпадение? Но теперь, глядя на Свету, Ольга понимала главное: не в Свете дело. Дело в ней самой. В её отчаянии, в её страхе остаться одной навсегда.
— Вот я дура... — вырвалось у неё вслух. — Напридумывала себе всякого... И на тебя, Свет, злилась. Думала, ты у меня последнюю надежду отнимаешь. А ты, оказывается...
Она не договорила, махнула рукой. Светлана протянула через стол левую руку и накрыла ладонь Ольги.
— Да полно, подруга, — сказала она тепло. — Не дрейфь. Каждая из нас через это проходит. И на твоей улице обязательно будет праздник, вот увидишь. Ты добрая, хорошая, заботливая. Не может быть, чтобы судьба обошла тебя стороной. Просто пока не время.
Ольга подняла глаза и встретила взгляд Светланы — честный, открытый, без тени насмешки. И впервые за долгое время на душе у неё стало чуточку легче. Будто камень, который она носила в груди, сдвинулся с места.
— Спасибо тебе, Свет, — тихо сказала она. — За всё спасибо. И прости, если что не так.
— Перестань, — отмахнулась Светлана. — Давай лучше чай пить. А то твои пирожные заждались. И про Вадима забудь. Не тот человек, чтобы о нём переживать.
Они пили чай, болтали о пустяках, вспоминали школу, общих знакомых. Потом Ольга вымыла посуду, помогла Светлане дойти до ванной, собралась уходить. В прихожей она уже надела пальто, когда Света окликнула её:
— Оль, а может, вместе Пирата выгуляем? А то он заскучал совсем, а я с ним одна боюсь. Если ты не спешишь, конечно.
Ольга посмотрела на часы. Времени было не так уж много, но возвращаться в пустую квартиру не хотелось.
— Пошли, — улыбнулась она. — Заодно и подышим.
Они вышли во двор. Пират, огромный чёрный пёс с умными глазами, радостно запрыгал вокруг, но Света коротким окриком осадила его, и он послушно пошёл рядом, лишь изредка поглядывая на незнакомую женщину.
Они медленно брели по тёмным улицам, и Ольга вдруг подумала, что давно так не гуляла просто так, без цели. Рядом со Светой было легко и спокойно. Та не лезла в душу, не задавала лишних вопросов, просто шла и молчала, иногда поглядывая на собаку.
Когда прощались у подъезда, Светлана сказала:
— Ты заходи, если что. Не одна я, так и ты. Всегда рада буду.
Ольга кивнула и быстро пошла к остановке. На душе было странно — легко и горько одновременно. Легко от того, что рухнула стена, которую она сама выстроила между собой и Светой. Горько от осознания собственной глупости.
Она думала о Вадиме, и теперь его образ виделся ей совсем иным. Не принц, не мечта, а просто самовлюблённый бабник, который пользуется женским вниманием. И о Свете думала, о её потерянном ребёнке, о погибшем муже. О том, как человек умеет скрывать свою боль за внешним спокойствием.
На автобусной остановке было пусто. Только одинокий фонарь освещал скамейку и урну. Ольга присела на край скамьи, достала телефон, чтобы посмотреть расписание, и вдём краем глаза заметила какое-то движение.
Она подняла голову и обмерла.
По тротуару, медленно переставляя ноги, шла она. Бабка Ксьяниха. В той же тёмной одежде, с тем же узловатым посохом. Шла прямо к остановке, словно знала, что Ольга здесь будет.
Ольга хотела вскочить и уйти, но ноги снова, как в первый раз, отказались слушаться. Она только смотрела, как старуха приближается, и сердце её колотилось где-то в горле.
Ольга смотрела на приближающуюся старуху и не могла пошевелиться. Фонарь над остановкой мигал, бросая неровный свет на асфальт, и в этом мелькании фигура Касьянихи казалась то ли призраком, то ли порождением уставшего за день сознания. Но старуха была настоящей. Она подошла совсем близко и остановилась в двух шагах от скамейки, опираясь на посох и внимательно разглядывая Ольгу.
В голове у Ольги заметались мысли. Бежать? Позвать кого-то? Но вокруг не было ни души, только редкие машины проезжали мимо, не обращая внимания на одинокую женщину на остановке. Она сжала сумку покрепче, словно та могла защитить её.
— Ну кааак, голуба моя, довольна результатом? — пропела Касьяниха скрипучим голосом, и губы её растянулись в усмешке.
Ольга сглотнула. Внутри всё похолодело от этих слов. Результатом. Она сразу поняла, о чём говорит старуха. О Свете. О сломанной руке. О том, что случилось на следующий же день после её визита.
— Вы... вы зачем за мной ходите? — голос Ольги дрогнул, но она заставила себя говорить твёрже. — Я же ничего у вас не просила. Я ушла, не договорившись. Не платила. Не просила ничего делать.
Касьяниха не ответила сразу. Она медленно подошла к скамейке и, кряхтя, опустилась на самый край, освобождая место. От неё пахло всё той же полынью и сушёными травами, и этот запах снова вернул Ольгу в тот вечер, в ту тесную комнату с потрескивающей свечой.
— А ты сядь, не бойся, — сказала старуха уже без усмешки, устало. — Не съем я тебя. Ноги уж не те, чтобы за молодыми гоняться. Шла мимо, тебя увидала. Дай, думаю, спрошу, как дела.
Ольга не двинулась с места. Она продолжала стоять, сжимая сумку, готовая в любую минуту сорваться и побежать, если старуха сделает что-то странное.
— Не нужна мне никакая порча, — выпалила она, собравшись с духом. — Забудьте вообще, что я у вас была! И про Светлану забудьте. Всё мы выяснили с ней сами. Не соперница она мне. И никогда не была.
Касьяниха вдруг улыбнулась. Не той страшной, ехидной улыбкой, какой улыбалась в тот вечер, а совсем другой — доброй, тёплой, без всякого коварства. От этой улыбки лицо её словно осветилось изнутри, и Ольга на мгновение увидела, какой она была в молодости — красивой, статной, с ясными глазами.
— Да знаю я, девонька, всё знаю, — тихо сказала старуха. — Не чужие мы с тобой, свои. Я всех тут знаю, всех вижу. Кто с чем приходит, кто с чем уходит. Знаю я, что ты сегодня у Светланы была. Что мирилась с ней. Что душой отвела. Молодец. Правильно. Не чужая она тебе, хоть и жизнь вас в разные стороны развела.
Ольга опешила. Откуда она знает? Откуда ей известно, что она была у Светы? Следила, что ли? Но старуха словно прочитала её мысли.
— Не слежу я, не думай, — покачала головой Касьяниха. — Вижу просто. Глаза у меня такие. Старые, да зоркие. Всё вижу, что людям на роду написано. И про Светку твою вижу: выздоровеет скоро. Не моих рук это дело, что с ней приключилось. Я тут ни при чём. Да и не калечу я людей. Так, поучу немного, если уж шибко кто настаивает. А порча — это страшное дело, на него согласие нужно. Ты не согласилась, ты убежала. Значит, не твоё.
Ольга почувствовала, как напряжение отпускает. Ноги подкосились, и она сама не заметила, как опустилась на скамейку, на самый край, стараясь держаться подальше от старухи, но уже не чувствуя того животного страха, что сковал её минуту назад.
— А если не вы, то кто? — спросила она тихо. — Почему она руку сломала? Вы же сказали тогда... сказали, что споткнётся.
— Жизнь, девонька, — пожала плечами Касьяниха. — Она, матушка, иногда такие коленца выкидывает — никакой ведьме не снилось. Я словами только обозначаю, что вижу. Видела я, что споткнётся она скоро. А почему, как — не моё дело. Может, собака, может, ещё что. Всё в руках Божьих. А я так, подсказчица. Люди сами свою судьбу куют. И ты куёшь. И Светка твоя.
Они помолчали. Где-то вдалеке залаяла собака, потом стихла. Фонарь над остановкой перестал мигать и загорелся ровным жёлтым светом.
— А вы зачем сюда пришли? — спросила Ольга, осмелев. — На ночь глядя. Вам же на том конце города жить.
— А мне, девонька, теперь всё равно, где жить, — усмехнулась старуха. — Я уже одной ногой там, сама знаешь. Гуляю, пока могу. Воздухом дышу. На людей смотрю. Скоро нагляжусь в последний раз.
Ольга почувствовала укол жалости. Странное дело — ещё вчера она боялась эту женщину, а сегодня видела в ней просто старую, одинокую бабку, доживающую свой век.
— А вы... вы правда ведунья? — спросила она, помедлив. — Или просто так, людей пугаете?
Касьяниха повернулась к ней и посмотрела прямо в глаза. Взгляд у неё был ясный, спокойный, без тени безумия.
— А ты как думаешь? Сама посуди. Если бы я людей пугала, зачем бы ко мне ходили? К пугалке не ходят. Ко мне ходят, потому что помогаю. Кому словом, кому взглядом, кому травкой. А бывает, что и ничего не надо делать. Посидит человек рядом, поплачет, выговорится — и легче ему. Вот и вся ведунья.
Она вздохнула и полезла в карман широкой юбки, достала оттуда смятый платок, промокнула глаза.
— А про Светку ты не думай плохо. Хорошая она баба. Натерпелась, намаялась. Теперь ей легче будет. Ты ей помогла сегодня. Тем, что пришла. Что не побрезговала. Это дорогого стоит.
Ольга молчала, переваривая услышанное. В голове всё смешалось — и страх, и облегчение, и странное тепло от слов старухи.
— А вы тогда про мальчонку говорили, — вдруг вспомнила она. — Про голубоглазого. Откуда вы взяли? Нет у меня сына. Никогда не было.
Касьяниха улыбнулась той же тёплой улыбкой и покачала головой.
— Будет, девонька. Обязательно будет. Я таких, как ты, за свою жизнь много перевидала. Которые уже и надежду потеряли, и руки опустили. А потом смотришь — идут с колясками, светятся. И ты засветишься. Только не там искала, где надо. Не там.
— Где не там? — не поняла Ольга.
— А ты головой подумай. Кто к тебе который год ходит? Кто глаз не сводит? Кто ждёт, когда ты оглянешься? — старуха хитро прищурилась. — Не начальник твой писаный, не городские хлыщи, а свой, простой, надёжный. Который и арбуз привезёт, и в беде не бросит.
Ольга почувствовала, как щёки заливает краска. Димка? Она что, про Димку? Про того дурачка, что из параллельного класса за ней ходит который год? Дальнобойщика с вечно уставшими глазами и доброй улыбкой? Она всегда отмахивалась от него, считала слишком простым, слишком скучным, слишком деревенским. А он...
— Беги домой-то, беги, — сказала вдруг Касьяниха и поднялась со скамейки, опираясь на посох. — Заждались тебя. Сладкий арбуз спелый ждёт. И про мальчонку помни. Голубоглазый, светловолосый. Твой.
Она развернулась и медленно пошла прочь, в темноту, туда, где кончались фонари и начинались частные дома с тёмными окнами. Ольга смотрела ей вслед, и фигура старухи таяла в темноте, словно её и не было.
— Постойте! — крикнула Ольга, вскакивая. — А как же...
Но остановка была пуста. Только ветер гонял по асфальту сухой лист, да фонарь мерно гудел, освещая пустую скамейку.
Ольга постояла несколько секунд, пытаясь понять, было это наяву или ей померещилось. Но сумка была в руках, и запах полыни ещё чувствовался в воздухе. Значит, не померещилось.
Она посмотрела на часы. Почти одиннадцать. Надо ехать домой. Но слова старухи не выходили из головы. Арбуз. Какой арбуз? Никакого арбуза она не ждала. Димка? Неужели он...
Маршрутка подошла быстро, будто специально ждала. Ольга села у окна и всю дорогу смотрела на проплывающие мимо дома, но ничего не видела. Перед глазами стояло лицо Касьянихи, её тёплая улыбка и эти странные слова: «Не там искала, где надо».
Кто к ней ходит который год? Кто глаз не сводит? Димка. Точно Димка. Он ещё в школе за ней бегал, потом, когда она из города вернулась, снова появился. То в магазине «случайно» встретит, то у подъезда «мимо проезжал». Она всегда отмахивалась, считала его навязчивым, неинтересным. А он, получается, всё это время просто ждал?
Маршрутка остановилась на её остановке. Ольга вышла и медленно побрела к дому. Было тихо, только где-то вдалеке лаяли собаки да шуршали листвой деревья. Она уже почти дошла до подъезда, когда заметила, что въезд во двор почти полностью перегорожен огромной фурой. Фара дальнего света ещё горела, освещая кусты и часть тротуара.
Ольга остановилась как вкопанная. Фура. Большая, грузовая, с прицепом. Такие машины здесь появлялись редко — только когда кто-то из местных дальнобойщиков возвращался из рейса.
Из кабины кто-то выпрыгнул на землю, и Ольга узнала эту коренастую фигуру мгновенно. Димка. Он что-то бормотал себе под нос, потом снова нырнул в кабину и вынырнул уже с огромным зелёным арбузом в руках. Арбуз был таким большим, что Димка едва удерживал его, прижимая к груди.
— Тьфу ты, чёрт, — донеслось до Ольги. — Ну как такую дуру таскать?..
Она хотела окликнуть его, но голос пропал. Она стояла и смотрела, как этот большой, бородатый мужчина, только что проехавший тысячи километров, пыхтит и кряхтит, пытаясь удержать арбуз, чтобы не уронить. И вдруг ей стало смешно. Легко, весело, как в юности. Смех вырвался сам собой, и Димка поднял голову.
— Оль? — удивлённо выдохнул он. — Ты чего не спишь? Поздно уже.
— А ты чего здесь делаешь? — спросила она, подходя ближе. — С арбузом этим?
— Да я это... — Димка смутился, переступил с ноги на ногу. — Ехал мимо, из рейса возвращался. Дай, думаю, заеду. Ты же любишь арбузы, я помню. В школе всегда их трескала за обе щеки. Ну и привёз. А ты не спишь. Вот хорошо.
Он улыбнулся своей простой, открытой улыбкой, и Ольга вдруг увидела его другими глазами. Не надоедливого ухажёра, от которого надо отмахиваться, а доброго, надёжного человека, который помнит, что она любила в школе, и везёт ей арбуз за тысячи километров. Просто так. Потому что хочется сделать приятное.
И в этот момент, глядя на него, на его светлые, тронутые сединой волосы, на голубые глаза, которые смотрели на неё с надеждой и тревогой, она вдруг явно, словно наяву, увидела маленького мальчика. Такого же светловолосого, такого же голубоглазого, с той же доброй улыбкой. Своего малыша. Который бежит к ней навстречу, смеётся, тянет ручки.
Ольга моргнула, и видение исчезло. Остался только Димка с арбузом в руках и ночной двор в осенней темноте.
— Дим, — сказала она тихо. — Пойдём чай пить. Арбуз твой разрежем.
Он замер, не веря своим ушам.
— Правда? Не прогоняешь?
— Правда, — улыбнулась Ольга. — Идём. А то простудишься тут с арбузом своим.
Она повернулась и пошла к подъезду, чувствуя спиной его удивлённый взгляд. А в груди разливалось тепло, которого она не чувствовала уже много лет. Будто что-то важное, давно потерянное, наконец-то нашлось.
В лифте они молчали. Ольга стояла, прислонившись к стенке, и краем глаза наблюдала за Димкой. Он всё ещё держал этот огромный арбуз, словно боялся поставить его на пол и запачкать. Руки у него были большие, мозолистые, с въевшейся в кожу машинной грязью, но арбуз он прижимал к себе бережно, как ребёнка.
На третьем этаже лифт дёрнулся и остановился. Ольга вышла первой, достала ключи, долго возилась с замком — пальцы не слушались, дрожали. Она слышала за спиной его дыхание и чувствовала себя девочкой, которая впервые привела парня домой, хотя какие уж там первые разы — возраст не тот.
Дверь наконец поддалась. Ольга шагнула внутрь, включила свет в прихожей и посторонилась, пропуская гостя.
— Заходи. Только у меня, сам понимаешь, не прибрано. Я на работе допоздна, а потом к подруге заходила, — она говорила быстро и слишком много, чтобы скрыть волнение. — Тапок, наверное, нет мужских. Проходи так.
Димка переступил порог, огляделся. В прихожей было тесно от его огромной фигуры, он казался здесь великаном. Арбуз он наконец опустил на пол, аккуратно прислонил к стене.
— Обуваться не буду, я ненадолго, — сказал он, но в голосе слышалась неуверенность. Будто сам не знал, хочет ли уйти или надеется остаться. — Ты не суетись. Я правда только арбуз завезти. Вспомнил, что ты любишь, ну и...
— Да говорил уже, — перебила Ольга и вдруг улыбнулась. — Спасибо, Дим. Честно. Пойдём на кухню. Чайник поставлю.
Кухня у Ольги была маленькая, но уютная. На подоконнике стояли цветы в горшках, за которыми она забывала ухаживать, но они всё равно росли, назло всему. На столе лежала забытая с утра книга, чашка с недопитым чаем. Ольга быстрым движением смахнула всё в раковину и обернулась к Димке.
Он стоял в проёме, не решаясь пройти дальше, и смотрел на неё так, словно видел впервые. Или словно боялся, что она сейчас исчезнет.
— Садись, — Ольга кивнула на табуретку. — Я сейчас.
Она включила чайник, достала из холодильника сыр, колбасу, нашла вчерашний хлеб. Нарезала всё тонкими ломтиками, выложила на тарелку. Руки делали привычное дело, а мысли кружились где-то далеко.
— А давай арбуз твой попробуем? — предложила она, чтобы нарушить тишину. — Или поздно уже?
— Для арбуза никогда не поздно, — улыбнулся Димка. — Я его специально выбирал. Сказал на рынке: мне для хорошей женщины, самое спелое давайте. Там такой шум поднялся, все бросились советовать. В общем, не знаю, что вышло, но арбуз тяжёлый, значит, спелый.
Ольга засмеялась. Легко, свободно, как давно не смеялась. Она достала большой нож, разделочную доску, и Димка подхватил арбуз, водрузил его на стол. Одним точным движением полоснул по зелёному боку, и арбуз с хрустом распался на две половины, открывая алую, сахарную мякоть.
— Красота какая, — выдохнула Ольга. — Прямо как в детстве. Мама всегда говорила: хороший арбуз должен лопаться с хрустом.
— Значит, не обманули, — довольно кивнул Димка.
Они сели за стол. Чайник закипел и щёлкнул, отключаясь, но Ольга не вставала. Она смотрела, как Димка ловко режет арбуз крупными ломтями, как откладывает семечки в сторону, как улыбается своим мыслям. И вдруг подумала: а ведь она совсем его не знает. Все эти годы он был где-то рядом — в школе, потом после её возвращения, — но она никогда не пыталась узнать его по-настоящему. Просто отмахивалась, как от назойливой мухи.
— Дим, а расскажи про себя, — попросила она. — Я столько лет тебя знаю, а ничего толком не знаю. Как ты живёшь? Где бываешь?
Он откусил арбуз, прожевал, вытер губы тыльной стороной ладони.
— Да чего рассказывать? Живу как все. Работаю. Дом у меня, небольшой, родительский ещё. Мать умерла три года назад, отец раньше. Один остался. Сначала тоскливо было, а потом привык. В рейсах много времени провожу, так что дома редко бываю. Соседи за домом приглядывают, я им за это из рейсов гостинцы вожу.
— А семья? — осторожно спросила Ольга. — Жена, дети?
Димка покачал головой и посмотрел на неё долгим взглядом.
— Не случилось как-то. Был один раз почти женат, да разбежались. Не сошлись характерами, как говорится. А после материной смерти я и не искал никого. Всё в рейсах да в заботах. Думал, видно, не судьба.
Он замолчал, отломил ещё кусок арбуза. Ольга тоже молчала, не зная, что сказать. А Димка вдруг продолжил, глядя куда-то в сторону:
— А ты, Оль, зачем уехала тогда? Из города? Я помню, все говорили — такая умная, красный диплом, карьера будет. А ты вернулась и застряла здесь. Я тебя на остановке иногда видел, подойти боялся. Думал, не до меня тебе, городская ты уже.
— Папа заболел, — тихо ответила Ольга. — Потом его не стало. Мама одна осталась, я не могла её бросить. А потом и мамы не стало. А я уже и не знала, куда ехать. В городе ничего не держало, а здесь хоть могилы родные. Глупо, наверное.
— Не глупо, — серьёзно сказал Димка. — Это по-человечески. Корни есть корни.
Они снова замолчали. За окном было темно, только фонари светили во дворе, да иногда проезжали редкие машины. В тишине было слышно, как тикают настенные часы в комнате.
— Дим, — Ольга решилась. — А чего ты ко мне ходишь столько лет? Я же вижу, не первый раз ты тут. То в магазине «случайно», то у подъезда. Я думала, надоедаешь. А сейчас понимаю — зря я так думала. Ты же просто... просто хотел как лучше.
Димка отложил арбузную корку, вытер руки о салфетку и посмотрел ей прямо в глаза.
— А ты правда не понимаешь? — спросил он тихо. — Или притворяешься?
— Не понимаю, — честно сказала Ольга.
— Оль, я тебя с восьмого класса люблю, — выдохнул он, и лицо его пошло красными пятнами, но взгляда он не отвёл. — В школе ты на меня и не смотрела, я для тебя пустое место был. Потом ты уехала, я думал — забудется. Ан нет. Вернулась ты, я обрадовался, а подойти боялся. Думал, скажешь — отстань, деревенщина. Вот и ходил кругами, как пёс бездомный. Сегодня вообще сам не знаю, как сюда приехал. Вроде из рейса, уставший, спать надо, а сердце защемило. Чувство было, что опаздываю куда-то. Что если не сейчас, то никогда. Развернулся и поехал. Арбуз по дороге купил, хотя думал — прогонишь ведь. А ты не прогнала.
Ольга слушала, и внутри у неё всё замирало. Она вспомнила слова Касьянихи: «Кто к тебе который год ходит? Кто глаз не сводит?». Вспомнила про мальчонку светленького, голубоглазого. Посмотрела на Димку — на его светлые, тронутые сединой волосы, на голубые глаза, на большие, надёжные руки. И вдруг поняла: вот оно. Всё это время оно было рядом. Простое, настоящее, надёжное. А она искала где-то далеко, у чужих людей, у начальника, который и внимания на неё не обращал.
— Дим, — сказала она, и голос её дрогнул. — А я дура. Самая настоящая дура. Ты меня прости, если можешь.
— За что простить? — не понял он.
— За то, что не видела. За то, что мимо ходила. За то, что выдумывала себе любовь, а она вот она, рядом стояла, арбузы таскала.
Димка смотрел на неё, и в глазах его загоралась надежда.
— Оль, ты это серьёзно? — спросил он хрипло. — Не шутишь?
— Не шучу, — ответила она и сама удивилась тому, как легко это сказать. — Давай попробуем? Я не знаю, что из этого выйдет. Я старая, вредная, со своим котом. Но если ты не передумал за столько лет, может, и правда не зря всё это?
Димка встал из-за стола, подошёл к ней. Ольга тоже поднялась, и они стояли друг напротив друга в тесной кухоньке, и между ними было всего полшага.
— Не передумал, — сказал он тихо и осторожно, словно боясь спугнуть, взял её за руку. — Ни разу не передумал за все эти годы.
Ольга подняла голову и встретила его взгляд. И в этом взгляде было столько тепла, столько давнего, выстраданного чувства, что у неё защипало в глазах.
— Дурак ты, Димка, — сказала она, улыбаясь сквозь слёзы. — Столько лет ждать.
— Значит, дурак, — согласился он и улыбнулся в ответ. — Зато дождался.
Они стояли посреди кухни, держась за руки, и молчали. За окном проехала машина, осветив фарами потолок. В комнате завозился Паштет, спрыгнул с дивана и пришёл на кухню проверять, что происходит. Увидел незнакомого человека, настороженно замер, но потом, видимо, решил, что угрозы нет, и потёрся о Димкины ноги.
— О, знакомиться пришёл, — засмеялся Димка. — Здорово, друг. Я Дмитрий. А тебя как?
— Паштетом зовут, — ответила Ольга. — Он у меня строгий, чужих не жалует. А к тебе пошёл. Значит, одобряет.
— Вот и хорошо, — кивнул Димка. — Я вообще с котами дружу.
Потом они снова сели за стол, допили чай, доели арбуз. Разговаривали о пустяках, но каждое слово теперь звучало иначе. Ольга смотрела на Димку и не узнавала его — будто пелена с глаз упала. Исчез тот навязчивый ухажёр, которого она сторонилась, и появился простой, добрый, надёжный мужчина. Который ждал её столько лет.
Когда он уходил, в прихожей задержался, помялся.
— Оль, я завтра приду? Можно? Или рано? Ты скажи, я подожду, сколько скажешь. Я умею ждать.
— Приходи, — улыбнулась она. — Завтра приходи. И послезавтра. И вообще, знаешь... привыкай.
Он просиял, чмокнул её в щеку неловко и быстро вышел, словно боялся, что она передумает. Ольга закрыла за ним дверь, прижалась спиной к холодному дереву и закрыла глаза.
В голове было пусто и легко одновременно. Все страхи, вся боль, вся тоска, что копились годами, вдруг растворились, исчезли. Осталось только тепло в груди и чувство, что всё будет хорошо. Наконец-то хорошо.
Она подошла к окну на кухне и выглянула во двор. Димка стоял у своей фуры, курил, глядя на её окна. Увидел её, махнул рукой. Ольга помахала в ответ и долго ещё смотрела, как грузная машина разворачивается во дворе, как загораются габаритные огни, как фура медленно уползает в ночь.
А потом она перевела взгляд выше, на крыши домов, на тёмное небо с редкими звёздами. Где-то там, на другом конце города, в своей покосившейся избушке, сидела сейчас Касьяниха. Ольга вдруг ясно представила, как старуха сидит на крылечке, кутается в старую шаль и смотрит на тот же самый город, на те же огни.
И улыбается.
Наверное, так и есть.
Ольга отошла от окна, погладила кота, который уже устроился на диване, и вдруг положила свободную руку на живот. Замерла на секунду, прислушиваясь к себе. Ничего особенного она не почувствовала, только ровное тепло и спокойствие.
Но где-то глубоко внутри, в самом сердце, уже зарождалась новая жизнь. И она знала это точно. Так же точно, как знала, что тот светленький мальчонка, которого видела Касьяниха, обязательно появится на свет.
Обязательно.