— Вик, ты только не начинай сразу, ладно? — Андрей стоял в дверном проёме кухни, теребя пуговицу на домашней клетчатой рубашке. Пуговица держалась на честном слове, и Виктория, мельком взглянув на неё, подумала, что нитка скоро лопнет. Как и её терпение.
Она сидела за ноутбуком, сводя дебет с кредитом в таблице Excel. На экране светились ровные столбики цифр — их будущая «трёшка» в новостройке, до которой оставалось всего три месяца жесткой экономии и один финальный платеж.
— Что не начинать? — она не отрывала глаз от монитора, хотя по спине уже пробежал неприятный холодок. Андрей был слишком суетлив. Он напоминал школьника, который разбил мамину любимую вазу и теперь пытается спрятать осколки под ковер, пока никто не видит.
— Звонил Костя. Ну, Рыжов, с которым мы в универе учились.
Виктория медленно сняла очки и положила их на стол. Рыжов. Вечный двигатель безумных идей и генератор проблем. Человек, который в тридцать пять лет всё ещё считал, что «инвестиции в разведение шиншилл» — это золотая жила.
— И что нужно этому гению предпринимательства? Очередные пять тысяч до зарплаты?
Андрей прошел в кухню, сел на табурет, сгорбившись так, словно на его плечи положили мешок с цементом. Он не смотрел на жену. Его взгляд блуждал по столешнице, цепляясь за сахарницу, за салфетницу, за пятно от чая.
— Не пять тысяч, Вик. У него там… ситуация. Серьезная. Поставщики кинули, товар на таможне завис, счетчик капает. Ему срочно нужно перекрыться. Буквально на месяц. Максимум полтора. Он мамой клялся.
Виктория почувствовала, как внутри всё сжимается. Она знала эту интонацию мужа. Этот виноватый, просящий, заискивающий тон, за которым всегда следовала катастрофа.
— Сколько? — спросила она очень тихо.
Андрей назвал сумму.
В кухне повисла пауза. Не та, театральная, звенящая тишина, о которой пишут в романах, а тяжелая, липкая духота, когда слышно, как гудит холодильник и как в соседней квартире кто-то кашляет. Сумма была огромной. Это были не просто деньги. Это были их два года без отпуска. Это была её старая зимняя куртка, которую она носила четвертый сезон. Это были его подработки по выходным вместо рыбалки. Это был первый взнос, который они должны были внести застройщику через неделю.
— Ты шутишь? — голос Виктории был сухим, как осенний лист. — Андрей, скажи мне, что ты сейчас неудачно пошутил. У нас сделка в четверг.
— Я знаю! — он вскинул голову, и его лицо пошло красными пятнами. — Я всё знаю, Вика! Но он в отчаянии! У него голос дрожал! Он сказал, что я его последняя надежда. Что если я не помогу, его просто порвут на части. Мы же друзья, Вик. Мы же люди.
— Мы люди, которым нужно где-то жить, — отрезала она. — Ты отказал ему?
Андрей снова опустил глаза. Он начал ковырять ногтем клеенку на столе.
— Я… я не смог. Я сказал «да».
Виктория закрыла ноутбук. Медленно. Аккуратно. Чтобы не разбить его об голову собственного мужа.
— Ты сказал «да». Без расписки? Без залога? Просто так, под честное слово человека, который должен половине города? Ты отдал наши деньги, Андрей?
— Я еще не перевел! — быстро воскликнул он, хватаясь за этот факт, как за спасательный круг. — Деньги на счете. Я обещал перевести завтра утром. Но я уже дал слово! Понимаешь? Мужское слово! Я не мог сказать ему в лицо: «Извини, Костя, моя жена против». Я не мог выглядеть жмотом, который трясется над копейкой, когда друг погибает!
— То есть ты побоялся показаться жадным, — уточнила Виктория, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Ты решил быть щедрым барином за счет будущего своей семьи.
— Да не за счет семьи! Он вернет! — Андрей вскочил и начал мерить шагами кухню, три шага туда, три обратно. — Но сейчас… Вик, послушай. Я придумал, как всё разрулить.
Он остановился напротив неё, и в его глазах зажглось что-то жалкое, какая-то трусливая надежда.
— Я не могу ему сейчас перезвонить и сказать «я передумал». Это будет выглядеть убого. Он же всем расскажет, что я трепло. Пацаны засмеют. Но если… если позвонишь ты?
Виктория моргнула, не веря своим ушам.
— Что?
— Ну, ты, — Андрей затараторил, глотая окончания слов. — Ты позвонишь ему сейчас. С моего телефона. Или со своего. И скажешь, что ты случайно увидела переписку или услышала разговор. И устроила скандал. Скажешь, что ты категорически против. Что ты забрала у меня доступ к счетам. Или, еще лучше, скажи, что деньги срочно нужны тебе! На операцию маме, на зубы, на шубу — да на что угодно! Придумай что-нибудь такое… бабское.
Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой и заискивающей.
— Понимаешь? Тогда я останусь чистеньким. Я как бы хотел помочь, я друг, я рубаха-парень. А ты… ну, ты просто жена-стерва, которая держит мужика под каблуком и не дает тратить деньги. Костя поймет. Все мужики понимают, что с женой спорить бесполезно. И деньги останутся у нас, и я лицо сохраню. Гениально же?
Виктория смотрела на него, и ей казалось, что она видит его впервые. Перед ней стоял не тот мужчина, за которого она выходила замуж, а какой-то незнакомый, скользкий тип, пытающийся спрятаться за её юбку. Он предлагал ей роль злобной фурии, жадной истерички, лишь бы самому не испытывать дискомфорт от слова «нет».
— Ты хочешь, — медленно проговорила она, тщательно подбирая слова, чтобы не сорваться на крик, — чтобы я позвонила постороннему мужику и выставила себя идиоткой? Чтобы я соврала, что мне нужна шуба или новые виниры, только чтобы твой драгоценный Костя не подумал о тебе плохо?
— Да при чем тут идиотка?! — Андрей всплеснул руками. — Это просто хитрость! Военная хитрость! Какая тебе разница, что о тебе подумает Рыжов? Ты его видишь раз в пять лет! А мне с ним еще общаться. Вик, ну пожалуйста. Ну выручи. Мне правда стыдно ему отказывать, я уже пообещал. Я не могу быть плохим.
Он подошел ближе и попытался взять её за руку, но Виктория отдернула ладонь, как от раскаленной сковородки.
— Ты хочешь быть хорошим для всех за мой счет, — прошептала она, чувствуя, как внутри закипает ледяная ярость. — У тебя нет своего мнения, нет стержня, ты как пластилин. Я устала лепить из тебя мужика, Андрей.
— Ой, только не надо вот этого пафоса! — он раздраженно фыркнул, видя, что его «гениальный план» не находит поддержки. — «Лепить мужика»… Я просто прошу о маленькой услуге! Сложно позвонить и поорать в трубку? Ты же умеешь, когда захочешь. Включи свою фирменную стервозность. Спаси ситуацию!
Виктория встала из-за стола. Стул с противным скрежетом проехал по полу. Она посмотрела на мужа сверху вниз, хотя они были одного роста. В этот момент она казалась себе огромной скалой, а он — мелкой галькой у подножия.
— Спасти ситуацию? — переспросила она. — Хорошо. Я спасу.
Она развернулась и пошла в спальню.
— Куда ты? Ты позвонишь? — крикнул ей вслед Андрей, в его голосе смешались надежда и страх.
— Я принесу телефон, — бросила она через плечо. — Мы сейчас позвоним ему вместе. И ты скажешь ему правду.
Андрей побледнел и засеменил следом за ней.
— Вика, нет! Не надо правду! Вика, ты всё испортишь! Просто соври!
Но Виктория уже открывала ящик комода, где лежал её смартфон. Её движения были четкими, механическими. Внутри неё что-то щелкнуло и сломалось. Механизм, который годами заставлял её сглаживать углы, прикрывать его слабости и оправдывать его трусость, остановился. Больше она не собиралась быть удобным громоотводом для его совести.
Виктория вернулась в кухню не с пустыми руками. Она несла синюю папку с документами — предварительный договор купли-продажи, который они с таким трудом согласовали неделю назад. Она бросила папку на стол перед Андреем. Пластиковая обложка гулко шлепнула по поверхности, заставив его вздрогнуть.
— Открой, — сказала она ледяным тоном. — Открой и посмотри на дату. Четверг, Андрей. В этот четверг мы должны внести деньги. Те самые деньги, которые ты, как благородный гусар, решил раздать нищим.
Андрей даже не прикоснулся к папке. Он сидел, вжав голову в плечи, и его взгляд бегал по кухне, избегая встречи с её глазами. Ему было страшно, но этот страх смешивался с глупым, детским упрямством.
— Не начинай, а? — пробурчал он, скрестив руки на груди в защитной позе. — Я же сказал: это временно. Костя вернет. У него просто кассовый разрыв. Ты делаешь из мухи слона. Квартира никуда не денется, застройщик подождет пару недель. Можно же договориться, перенести сделку.
— Перенести? — Виктория горько усмехнулась. — Ты хоть понимаешь, о чем говоришь? Цены растут каждую неделю. Мы забронировали эту цену три месяца назад. Если мы сорвем сделку, они пересчитают стоимость, и нам не хватит уже полмиллиона. Где ты их возьмешь? У Кости займешь?
— Да что ты заладила: Костя, Костя! — Андрей вдруг взорвался, ударив ладонью по столу. — Это мой друг! Мы с ним пуд соли съели! Когда у меня машина сломалась на трассе зимой, кто приехал? Костя!
— Костя приехал через четыре часа, пьяный, и вы оба застряли, пока я не вызвала эвакуатор за свои деньги, — напомнила Виктория безжалостно. — Это твоя «пуд соли»? Андрей, ты живешь в выдуманном мире. В этом мире ты — герой, а твои друзья-паразиты — благородные рыцари в беде. Но в реальности, здесь, на этой кухне, ты просто человек, который предает свою семью.
Андрей покраснел так сильно, что казалось, у него сейчас пойдет кровь из носа. Он ненавидел, когда она тыкала его носом в факты. Ему хотелось чувствовать себя значимым, большим, решающим вопросы, а она каждый раз опускала его на землю, где он был обычным менеджером среднего звена с ипотекой на горизонте.
— Ты меркантильная, — выплюнул он, стараясь ударить побольнее. — Тебя только бабки интересуют. Квадратные метры, ремонт, мебель… А человеческие отношения для тебя — пустой звук. Вот поэтому у тебя и подруг нормальных нет. Ты сухая, Вика. Как сухарь.
Виктория замерла. Эти слова должны были обидеть, но они лишь вызвали у неё чувство глубокой брезгливости. Она смотрела на мужа, который пытался защитить свою трусость нападением, и видела перед собой совершенно чужого человека.
Она достала телефон, открыла банковское приложение и сунула экран ему под нос.
— Смотри. Смотри внимательно. Это не просто цифры. Это моя шуба, которой нет. Это твой новый спиннинг, который ты не купил. Это наши поездки на море, которых не было. Это два года нашей жизни, Андрей. Два года, которые мы превратили в этот счет. И ты сейчас готов спустить это в унитаз просто потому, что тебе неловко сказать «нет»?
— Я не спускаю! — заорал он, отталкивая её руку. — Я помогаю! Помогать людям — это нормально!
— Помогать — это когда ты отдаешь свое, лишнее. А когда ты отдаешь необходимое, отрывая кусок от семьи — это не помощь. Это воровство. Ты крадешь у нас будущее, чтобы купить себе дешевый авторитет.
Андрей вскочил, опрокинув табуретку. Грохот падения мебели разорвал душный воздух кухни.
— Да пошла ты! — крикнул он, и его голос сорвался на фальцет. — Ты меня достала своим контролем! «Андрей, туда не ходи», «Андрей, это не покупай», «Андрей, скажи нет». Я мужик или кто? Я сам решаю, кому давать деньги! Это и мои деньги тоже! Я их зарабатывал!
— Твои? — Виктория подошла к нему вплотную. Она говорила тихо, но каждое слово падало, как камень. — Да, ты их зарабатывал. Но сохранила их я. Если бы не я, ты бы спустил всё на свои гаджеты, на пиво с друзьями, на «выгодные вложения», которые прогорали через месяц. Ты же финансовый дальтоник, Андрей. Ты не видишь берегов.
Она сделала паузу, набирая воздух, чтобы сказать то, что накипело за этот вечер, за эти годы бесконечного няньканья.
— Посмотри на себя. Ты стоишь тут, трясешься, потеешь, орешь на меня, лишь бы не звонить этому своему Рыжову. Ты готов обвинить меня во всех смертных грехах, лишь бы не признавать очевидного.
Виктория чеканила каждое слово, глядя прямо в его бегающие глаза:
— Ты согласился отдать наши накопления своему другу в долг, потому что побоялся сказать ему «нет», а мне предложил быть плохой и звонить всё отменять?! Ты хочешь быть хорошим для всех за мой счет?! У тебя нет своего мнения, нет стержня, ты как пластилин! Я устала лепить из тебя мужика, Андрей!
Андрей застыл. Фраза ударила его, как пощечина. Он открыл рот, чтобы что-то возразить, но слова застряли в горле. Он действительно чувствовал себя пластилиновым — мягким, бесформенным, податливым любому давлению. На работе на него давил начальник, и он соглашался на переработки. Друзья давили на жалость, и он давал в долг. Жена давила на ответственность. Он был просто функцией, которая пыталась угодить всем и сразу, но в итоге всегда оказывалась виноватой.
— Я не пластилин, — просипел он наконец, но в голосе не было уверенности. — Я просто добрый человек. А ты… ты жестокая. Тебе плевать на чужие беды.
— Мне не плевать на наши беды, которые ты создаешь своими руками, — отрезала Виктория. — Доброта, Андрей, это когда ты делаешь добро и не требуешь за это ничего. А ты требуешь. Ты требуешь от меня, чтобы я разгребала последствия твоей «доброты». Ты хочешь быть святым за чужой счет. Это не доброта. Это лицемерие.
Она подняла опрокинутую табуретку, поставила её на место и села. Её движения были подчеркнуто спокойными, но внутри неё всё дрожало от напряжения.
— Значит так, — сказала она, положив свой телефон на стол экраном вверх. — Хватит разговоров. Время вышло. Прямо сейчас ты берешь этот телефон. Находишь номер своего драгоценного Кости. И звонишь ему. При мне. По громкой связи.
Андрей попятился к окну, словно телефон был заряженным пистолетом.
— Я не буду звонить с твоего телефона, — пробормотал он. — У меня свой есть.
— Твой разрядится через минуту, я знаю твою привычку не ставить на зарядку, — жестко парировала она. — Или ты скажешь, что «сеть не ловит». Нет, милый. Ты позвонишь отсюда. И ты скажешь ему ровно то, что есть на самом деле. Что ты не можешь дать денег. Без всяких «жена не разрешает». Без «Вика забрала карточку». Ты скажешь: «Я не могу». Ты возьмешь ответственность на себя. Впервые в жизни.
Андрей смотрел на черный прямоугольник смартфона с ужасом. Для него это было равносильно публичной казни. Признаться другу, что он не «спаситель», что он не может решить вопрос щелчком пальцев, означало разрушить тот хрупкий образ успешного парня, который он так старательно выстраивал годами.
— А если я не позвоню? — тихо спросил он, и в его голосе прозвучала загнанность.
— Тогда, — Виктория посмотрела на синюю папку с договором, потом на мужа, и в её взгляде не осталось ничего, кроме усталости, — тогда этой сделки не будет. И нас с тобой тоже больше не будет. Потому что я не могу жить с человеком, который готов продать меня за похлопывание по плечу.
Она разблокировала экран и открыла список контактов.
— Набирай.
Андрей смотрел на телефон, лежащий на столе, так, словно это была не пластиковая коробочка с микросхемами, а взведенный капкан, который вот-вот перерубит ему пальцы. Экран погас, отражая искаженную гримасу его лица и тусклый свет кухонной люстры.
— Ну же, — голос Виктории был тихим, но в этой тишине звенело напряжение натянутой струны. — Смелее. У тебя же есть друзья, есть принципы. Прояви их. Скажи своему другу правду.
Андрей провел ладонью по лицу, стирая несуществующую паутину. Его кожа была липкой и горячей. В горле пересохло так, что язык казался наждачной бумагой.
— Вика, сейчас восемь вечера, — прохрипел он, пытаясь найти хоть какую-то лазейку, хоть крошечную щель в этой глухой стене её ультиматума. — Он, наверное, с семьей. Или занят. Неудобно же. Давай я завтра с работы наберу? Спокойно, без нервов.
— Нет, — она покачала головой, не сводя с него пристального взгляда. — Завтра ты придумаешь новую отговорку. Завтра «сбойнет связь», «сядет батарейка» или ты «случайно» забудешь. Мы проходили это с твоей мамой, когда нужно было сказать, что мы не поедем копать картошку в наш единственный выходной. Ты тогда тоже «забыл», и мне пришлось выслушивать её истерику. Звони. Сейчас. Громкая связь.
Андрей с ненавистью посмотрел на жену. В этот момент она казалась ему не родным человеком, а палачом, который методично затягивает петлю. Ему хотелось, чтобы она исчезла, растворилась, чтобы можно было просто перевести деньги, получить свою порцию благодарности от Кости, а потом как-нибудь, когда-нибудь разобраться с последствиями. «Авось пронесет», — билась в голове привычная, спасительная мысль, но ледяные глаза Виктории говорили об обратном: не пронесет.
Он протянул дрожащую руку к телефону. Палец скользнул по сканеру отпечатка, но влажная кожа не сработала с первого раза. Он нервно вытер палец о джинсы, чувствуя себя школьником у доски, который не выучил урок.
— Ты наслаждаешься, да? — выплюнул он, наконец разблокировав экран. — Тебе нравится меня унижать? Смотреть, как я корчусь? Это твой способ самоутвердиться?
— Мне нравится правда, Андрей. Набирай.
Он нашел контакт «Костян Универ». Аватарка друга — довольная рожа в солнечных очках на фоне чьей-то яхты — сейчас выглядела как издевательство. Андрей нажал на вызов и дрожащим пальцем ткнул в иконку динамика.
Гудки пошли. Громкие, ритмичные, они разрывали тишину кухни, ударяясь о кафельные стены. Один. Два. Три. Андрей молился, чтобы Костя не взял трубку. «Ну пожалуйста, будь занят, будь в туалете, потеряй телефон», — мысленно заклинал он.
— О-о-о! Андрюха! — голос Кости ворвался в кухню, громкий, веселый, с легкой хрипотцой, явно после пары бокалов чего-то крепкого. — Ну что, брат, обрадуешь? Я уже тут парням сказал, что вопрос решен. Ты же мой спаситель!
Андрей замер. Он открыл рот, но слова застряли где-то в груди, сдавленные спазмом страха. Он поднял глаза на Викторию. Она стояла, скрестив руки на груди, и ждала. Её лицо не выражало ничего, кроме брезгливого ожидания.
— Кость, привет… — выдавил Андрей. Голос предательски дрогнул и сорвался на писк. — Слушай, тут такое дело…
— Какое дело? — тон Кости мгновенно изменился. Веселость испарилась, уступив место настороженности хищника, почуявшего, что добыча ускользает. — Андрюх, не пугай. Ты же сказал «да». Я уже поставщикам отписался. Завтра крайний срок, ты же знаешь.
Андрей почувствовал, как по спине течет холодная струйка пота. Он был зажат между молотом и наковальней. С одной стороны — разъяренная жена и потеря квартиры, с другой — разочарование друга и клеймо «балабола».
— Да я знаю, Кость, знаю… — забормотал он, отводя взгляд от телефона. — Просто… понимаешь… мы тут посчитали…
Виктория резко кашлянула. Это был предупредительный выстрел. Она требовала правды. «Я не могу», — вот что он должен был сказать. «Я решил не давать».
Но Андрей не мог. Физически не мог произнести эти слова от своего имени. Его язык, привыкший вилять и сглаживать, сам собой начал выстраивать привычную конструкцию лжи.
— В общем, банк… — начал он, и Виктория сузила глаза. — Приложение тупит. Лимиты какие-то вылезли. Я пытаюсь перевести, а оно пишет «отказ в операции». Может, блокировка какая-то…
Виктория шагнула к столу. Её тень упала на телефон.
— Андрюха, ну ты чего? — голос Кости стал жестким, давящим. — Какие лимиты? Позвони в поддержку! Сходи в отделение с утра! Ты мне зубы не заговаривай. Ты слово дал. Пацан сказал — пацан сделал. Ты же не хочешь, чтобы я подумал, что ты заднюю включил?
— Нет, конечно! — вскрикнул Андрей, и в этом крике было столько отчаяния, что стало противно. — Я не включил! Я просто говорю, что технические накладки… Я попробую еще раз, но если не выйдет…
Виктория молча протянула руку и нажала красную кнопку сброса вызова.
Тишина, наступившая после этого, была оглушительной. Андрей смотрел на погасший экран, тяжело дыша, как загнанная лошадь. Его грудь ходила ходуном. Он только что соврал. Опять. Соврал другу, соврал жене, соврал самому себе. Он попытался выкрутиться, свалив вину на бездушную банковскую систему, лишь бы не брать ответственность на себя.
— Технические накладки? — спросила Виктория. Её голос был мертвым. В нем не было ни злости, ни обиды — только пустота выжженной земли. — Лимиты? Блокировка?
— А что я должен был сказать?! — взвизгнул Андрей, вскакивая со стула. Его трясло. — Что я жмот? Что я подкаблучник? Ты слышал, как он разговаривал? «Пацан сказал»! Ты понимаешь, что это значит в нашем кругу? Если я откажу, со мной никто здороваться не будет!
— В твоем кругу? — Виктория горько усмехнулась. — В кругу неудачников, которые в сорок лет стреляют деньги у «друзей», чтобы закрыть свои дыры? Андрей, ты жалок. Ты даже сейчас, когда я стояла над душой, не смог сказать правду. Ты опять попытался спрятаться. Сначала за мою спину, теперь за «глюк банка». Ты патологический трус.
— Да пошла ты! — заорал он, пнув ножку стола так, что чашка с остывшим чаем подпрыгнула и опрокинулась, заливая бурой жижей белую скатерть. — Ты меня задушила! Ты давишь, давишь, давишь! Я хотел как лучше! Я хотел помочь человеку! А ты устроила тут гестапо!
Жидкость капала со стола на пол: кап-кап-кап. Андрей стоял посреди кухни, красный, взъерошенный, с безумными глазами, и напоминал нашкодившего ребенка, который от страха перед наказанием начинает крушить все вокруг.
— Ты не хотел помочь, — сказала Виктория, глядя на растекающееся пятно. — Ты хотел купить любовь. Ты покупаешь дружбу Кости нашими деньгами, потому что сам по себе ты ему не интересен. Ты пустой, Андрей. И ты это знаешь. Поэтому ты так боишься сказать «нет». Ты боишься, что если перестанешь быть удобным кошельком и безотказной жилеткой, они все увидят, что внутри у тебя ничего нет.
Эти слова ударили его сильнее пощечины. Он задохнулся от возмущения, от несправедливости, как ему казалось, этих слов.
— Я зарабатываю эти деньги! — прошипел он, брызгая слюной. — Я вкалываю! И я имею право решать!
— Ты уже решил, — тихо ответила она. — Ты сделал свой выбор пять минут назад, когда начал врать про банк. Ты выбрал Костю. Ты выбрал свой страх. И ты выбрал остаться слизнем.
Телефон на столе снова зажужжал. На экране высветилось имя «Костян Универ». Андрей дернулся к трубке, рефлекторно, как собака Павлова на звонок, но рука застыла на полпути. Он посмотрел на жену. Виктория даже не шелохнулась. Она смотрела на него с таким глубоким, всеобъемлющим разочарованием, что ему захотелось провалиться сквозь землю.
— Возьми, — сказала она. — Возьми и пообещай ему, что завтра утром ты принесешь деньги в зубах. Ведь именно это ты и собираешься сделать, правда? Ты же не сможешь отказать. Ты придумаешь, как обойти меня. Ты украдешь карту, пока я сплю, или возьмешь кредит втихаря. Я знаю тебя, Андрей. Ты не остановишься, пока не купишь себе право быть «хорошим парнем».
Андрей сжал кулаки. Телефон продолжал настойчиво вибрировать, ползая по мокрой скатерти, словно живое существо. Он чувствовал, как внутри него рушится последняя плотина. Страх перед другом боролся со страхом перед женой, и в этой схватке побеждала не логика, не любовь, а самая примитивная, животная паника.
— Я… — начал он, но не нашел, что сказать.
Он схватил телефон и сбросил вызов. Потом, не глядя на Викторию, развернулся и выбежал из кухни в коридор. Ему нужно было спрятаться. В туалете, на балконе, где угодно, лишь бы не видеть этот рентгеновский взгляд, который просвечивал его насквозь, показывая всю гниль его бесхребетной натуры.
— Беги, — донеслось ему вслед. — Беги, Андрей. Это единственное, что у тебя получается хорошо.
Андрей заперся в ванной и включил воду на полную мощность. Шум струи, бьющей о фаянс раковины, создавал иллюзию защитного купола. Он смотрел на свое отражение в зеркале: красные пятна на шее, бегающие глаза, капли пота на лбу. Он выглядел жалко, и от этого зрелища его мутило.
В голове лихорадочно крутились шестеренки трусливого плана. «Ничего, — думал он, плеская ледяную воду в лицо. — Сейчас она успокоится. Я скажу, что всё понял. А завтра… завтра возьму быстрый кредит. Или сниму с кредитки. Да, проценты конские, но зато Костя получит деньги, а Вика ничего не узнает. Я буду гасить долг с премий. Выкручусь. Главное — сохранить лицо перед пацанами».
Эта мысль — обмануть жену, влезть в долговую яму, но остаться «хорошим» для друга — показалась ему спасительной соломинкой. Он вытер лицо полотенцем, глубоко вздохнул, натягивая на себя привычную маску покаяния, и щелкнул замком.
В кухне было тихо. Слишком тихо. Андрей ожидал увидеть заплаканную жену или, наоборот, разъяренную фурию, собирающую вещи. Но Виктория сидела на том же стуле, где он её оставил. Её поза была расслабленной, почти вальяжной, но в этой расслабленности чувствовалась хищная уверенность сытого зверя.
Перед ней на столе лежали два телефона. Её и его.
Андрей почувствовал, как внутри всё обрывается. Он забыл свой смартфон на столе, когда трусливо сбежал в ванную. Экран его гаджета светился.
Андрей вышел из ванной, стараясь ступать неслышно, хотя шум воды в трубах всё ещё гудел в ушах. Он вытер лицо полотенцем, натягивая на себя маску усталого, но решительного мученика. В голове уже созрел план: сейчас он скажет Вике, что она победила, что он всё осознал, а завтра в обеденный перерыв тайком оформит кредитную карту. Проценты будут грабительскими, но зато он спасёт и друга, и своё лицо перед «пацанами».
В кухне было пугающе тихо. Андрей ожидал увидеть слёзы, истерику или хотя бы собранные чемоданы, но Виктория сидела на том же месте. Её поза была неестественно прямой, словно она проглотила металлический штырь. Перед ней на столе лежали два телефона — её и его. Экран его смартфона уже погас, отражая тусклый свет люстры.
— Ты чего притихла? — Андрей попытался улыбнуться, но улыбка вышла жалкой, похожей на гримасу зубной боли. — Я подумал… ты права. Ну его, этого Костю. Своя рубашка ближе к телу, да?
Он потянулся к своему телефону, намереваясь спрятать его в карман и закончить этот унизительный вечер, но голос жены остановил его руку на полпути.
— Не трудись, — сказала она. Голос был ровным, лишенным каких-либо эмоций, и от этого у Андрея по спине пробежал холодок. — Я уже всё решила за тебя.
— В смысле? — он замер, чувствуя, как внутри снова начинает ворочаться липкий страх. — Что ты решила?
— Пока ты прятался в ванной и придумывал, как бы меня обмануть завтра, Костя перезвонил. На твой номер.
Андрей почувствовал, как пол уходит из-под ног. Кровь отхлынула от лица.
— И… и что? Ты не взяла? Скажи, что ты не взяла!
— Я взяла, — Виктория подняла на него глаза. В них не было гнева, только бездонная, ледяная усталость. — Я взяла трубку и поговорила с твоим другом. Нам было о чем поболтать.
— Что ты ему наплела?! — Андрей взвизгнул, срываясь на фальцет. Он схватился за голову, представляя, как рушится его репутация. — Ты сказала, что я подкаблучник? Что ты мне запретила? Ты выставила меня идиотом перед людьми?!
— Нет, Андрей. Я не стала врать, как это делаешь ты. Я сказала ему правду.
— Какую правду?! — он почти кричал, брызгая слюной.
— Я сказала ему, что ты сейчас сидишь в туалете, потому что боишься сказать ему «нет». Я объяснила, что деньги у нас есть, они лежат на счете и ждут покупки квартиры. И что никаких «лимитов» и «блокировок» в банке не было. Что ты соврал ему пять минут назад про технические сбои, просто чтобы казаться хорошим, не тратя при этом ни копейки.
Андрей открыл рот, хватая воздух, как выброшенная на берег рыба. Мир вокруг него накренился. Это было предательство. Самое настоящее, подлое предательство. Она не просто отказала — она сорвала с него маску. Она показала Косте его истинное лицо: лицо труса, который прячется за выдуманными проблемами.
— Ты… ты уничтожила меня, — прошептал он, оседая на стул. — Костя теперь всем расскажет. Пацаны засмеют. Ты понимаешь, что ты наделала? Ты меня опозорила!
— Я тебя освободила, — жестко ответила Виктория. — Теперь тебе не надо врать. Костя знает, кто ты есть. Он назвал тебя крысой и бросил трубку. Видишь? Дружба, купленная за деньги, заканчивается ровно в тот момент, когда заканчиваются деньги.
— Дура! — заорал он, ударив кулаком по столу так, что подпрыгнула сахарница. — Какая же ты дура! Это мужские дела! Это понятия! Тебе не понять! Ты разрушила мою жизнь ради своих квадратных метров!
Виктория медленно встала. Она взяла со стола синюю папку с договором на квартиру. Её движения были плавными и точными, словно у хирурга, заканчивающего операцию.
— Твою жизнь разрушила не я, Андрей. Её разрушило твое желание быть хорошим для всех, кроме своей семьи. Ты готов был влезть в долги, обмануть меня, украсть наше будущее, лишь бы какой-то алкаш из прошлого не подумал о тебе плохо. Ты выбрал.
Она подошла к окну, глядя на огни ночного города. Там, среди тысяч светящихся окон, были люди, которые строили свою жизнь, принимали решения, несли ответственность. А здесь, в этой душной кухне, остался только запах остывшего ужина и горечь разочарования.
— Я завтра еду к маме, — сказала она, не оборачиваясь. — До сделки поживу у неё. Деньги я перевела на свой счет еще полчаса назад, пока ты плескался в ванной. Сделку я проведу сама. Квартира будет оформлена на меня. А ты…
Она повернулась и посмотрела на него. Андрей сидел, сгорбившись, закрыв лицо руками. Он выглядел маленьким, помятым и жалким. Не мужчиной, за которого она выходила замуж, а нашкодившим подростком, которого поймали на краже сигарет.
— А я? — глухо спросил он сквозь ладони. — Выгоняешь меня?
— Нет, зачем же. Живи. Плати за аренду этой квартиры сам. Развлекай своих друзей. Занимай им, перезанимай, бери кредиты. Будь душой компании. Теперь тебя никто не сдерживает. Ты свободен, Андрей. Наслаждайся своей репутацией.
Она взяла сумку с ноутбуком, папку с документами и направилась в прихожую. Андрей вскочил, бросился за ней, хватая за рукав.
— Вика, постой! Ну давай поговорим! Ну я дурак, я признаю! Ну бес попутал! Не уходи так! Мы же семья!
Она мягко, но настойчиво отцепила его пальцы от своей куртки.
— Мы были семьей, пока у нас была общая цель. А сейчас я вижу перед собой человека, который готов сжечь наш дом, чтобы согреться на пять минут в лучах чужого одобрения. Мне не по пути с тобой, Андрей. Я устала быть твоим позвоночником. Попробуй отрастить свой.
Дверь хлопнула. Звук был сухим и коротким, как выстрел.
Андрей остался стоять в темном коридоре. Тишина квартиры, которая раньше казалась уютной, теперь давила на уши. Он вернулся на кухню. На столе сиротливо лежал его телефон. Экран мигнул, пришло сообщение в общем чате бывших однокурсников.
Он дрожащими пальцами открыл мессенджер. Сообщение было от Кости: «Ну ты и гнида, Андрюха. Жена у тебя мужик, а ты — тряпка. Не пиши мне больше».
Андрей смотрел на эти строчки, и буквы расплывались перед глазами. Он хотел написать ответ, оправдаться, сказать, что Вика всё выдумала, что она истеричка, но пальцы не слушались. Он опустил телефон на стол. Взгляд упал на то место, где еще недавно лежала синяя папка с их мечтой. Теперь там было пусто.
Он подошел к холодильнику, достал запотевшую банку пива, открыл её с громким пшиком и сделал большой глоток. Горькая жидкость обожгла горло, но легче не стало. Он был один. Совершенно один в этой съемной квартире, с кредитами, которые он планировал взять, и с «друзьями», которые презирали его за правду.
— Ничего, — сказал он в пустоту, и его голос эхом отразился от стен. — Ничего. Она еще приползет. Она без меня не сможет.
Но в глубине души, там, где еще оставались ошметки совести, он знал: не приползет. Виктория никогда не возвращалась туда, где её предали. А он предал её самым пошлым и дешевым способом — променял на пустой звук чужого мнения.
Андрей допил пиво, смял банку в кулаке и швырнул её в мусорное ведро. Банка ударилась о край и с грохотом упала на пол. Поднимать её он не стал…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ