Светло-бежевый интерьер кофейни «Бисквит» идеально сочетался с кашемировым пальто Елены. Она сидела у окна, выпрямив спину так, словно в позвоночник ей вставили стальную линейку — привычка, выработанная годами в музыкальной школе и на лекциях в МГУ. Перед ней стоял остывающий раф. Елена смотрела на свое отражение в темном стекле витрины и пыталась найти там ту девочку, которой пророчили великое будущее.
Ей было тридцать два. В ее активе значились: два высших образования, свободный французский, должность ведущего аналитика в международной компании и идеальный порядок в квартире на Пречистенке. В ее пассиве — тишина, которая по вечерам становилась такой плотной, что ее, казалось, можно было резать ножом.
Дверь кофейни распахнулась, впустив облако холодного мартовского воздуха и звонкий, почти вызывающий смех.
— Лена! Леночка! Боже мой, ты совсем не изменилась! Всё та же «отличница с первой парты»!
К столику подлетела Катя — одноклассница, которую Елена не видела лет пятнадцать. Катя выглядела... хаотично. Расстегнутая куртка, растрепанные светлые кудри, на щеке — след от фломастера, а в глазах — такое количество жизни, что Елене захотелось зажмуриться.
Катя бесцеремонно опустилась на стул напротив, пахнув ароматом дешевых, но очень приятных цветочных духов и свежей выпечки.
— Катя? Привет. Ты... ты ярко выглядишь, — осторожно произнесла Елена, поправляя безупречный шелковый платок.
— Я выгляжу как женщина, которая только что сдала троих детей в сад и кружки и вырвалась на свободу на целых сорок минут! — хохотнула Катя. — А ты... Ты прямо как с обложки журнала «Успешный успех». Слушай, а помнишь наш выпускной? Как ты рыдала из-за четверки по химии, которую тебе в итоге исправили?
Елена натянуто улыбнулась. Она помнила. Она помнила каждый свой провал, каждую оценку ниже «отлично», которая воспринималась как мировая катастрофа.
— Это был вопрос принципа, Катя. Мама всегда говорила: если делать, то лучше всех.
— Ох уж эти мамы, — Катя вздохнула и сделала большой глоток из своей огромной чашки. — Моя вот всегда говорила: «Катька, лишь бы человек был счастливый». И знаешь, я, кажется, счастлива. Хотя у меня нет твоих туфель от Manolo Blahnik. Кстати, это же они?
— Они, — коротко ответила Елена.
Она смотрела на Катю и чувствовала странное, колючее раздражение. Катя была «троечницей». Она списывала у Елены алгебру, прогуливала уроки в парке с мальчиками и выскочила замуж на втором курсе какого-то сомнительного института, который так и не окончила. По логике Елены, Катя должна была сейчас жаловаться на жизнь, на нехватку денег и отсутствие перспектив.
Но Катя сияла. Она рассказывала о муже-архитекторе, который «помешан на деревянных домах», о младшем сыне, который рисует на обоях шедевры, и о том, как они в прошлом месяце спонтанно уехали в Карелию на старой машине, просто чтобы посмотреть на звезды.
— А ты, Лен? — Катя вдруг замолчала и внимательно посмотрела на подругу. — Ты-то как? Кто дома ждет? Кроме робота-пылесоса?
Этот вопрос ударил под дых. Елена медленно помешала ложечкой пенку кофе.
— У меня очень плотный график, Катя. Карьера требует жертв. Я много путешествую... по работе. В прошлом месяце была в Сингапуре.
— Сингапур — это круто, — кивнула Катя. — А за руку тебя там кто-нибудь держал? Ну, знаешь, когда закат над заливом и всё такое? Или ты только графики в отеле проверяла?
Елена почувствовала, как к горлу подкатывает комок. Она вспомнила Сингапур. Отель со стеклянными стенами, кондиционер, выставленный на 20 градусов, и бесконечные таблицы Excel. Она даже не вышла к бассейну — нужно было подготовить отчет для совета директоров. Она была лучшей. Ее похвалили. Ей выписали бонус. На который она купила эти самые туфли, которые сейчас казались ей кандалами.
— Какая ирония, — Катя вдруг печально улыбнулась, словно прочитав ее мысли. — Пока ты грызла гранит науки, Ленок, жизнь-то мимо прошла. Всё самое вкусное, самое глупое, самое настоящее... ты всё променяла на корочки и статусы. И стоило ли быть лучше всех, чтобы сейчас выглядеть вот так?
— Как «вот так»? — вспыхнула Елена. — Я выгляжу превосходно! У меня кожа от лучшего косметолога города!
— Ты выглядишь как дорогая витрина, за которой никого нет дома, — мягко сказала Катя. — Ты извини меня, я всегда была прямолинейной. Просто... посмотри на свои руки. Ты их сжимаешь так, будто боишься рассыпаться.
Катя ушла так же стремительно, как и появилась, оставив после себя шлейф суеты и немой вопрос, повисший в воздухе. Елена осталась одна. Она посмотрела на свои руки — безупречный маникюр, ни одной заусенцы. И они действительно дрожали.
Она вдруг ясно осознала: ей тридцать два года, и за всю жизнь она не совершила ни одного необдуманного поступка. Она никогда не опаздывала. Никогда не ела калорийный десерт просто потому, что захотелось. Никогда не влюблялась в «неправильного» мужчину. Ее жизнь была выстроена по чертежу, идеально выверенному и абсолютно безжизненному.
«Жизнь прошла мимо», — эхом отозвались в голове слова Кати.
Елена расплатилась, вышла на улицу и вместо того, чтобы пойти к припаркованному мерседесу, пошла в сторону старого парка. Весенний ветер бросил ей в лицо горсть мелкого дождя. Она не раскрыла зонт. Она шла, и каблуки дорогих туфель вязли в талом снегу, но ей впервые за долгое время было всё равно.
У входа в парк стоял уличный художник. Он рисовал не городские пейзажи, а каких-то странных, ярких птиц. Елена остановилась, наблюдая, как синяя краска смешивается с золотой.
— Хотите портрет? — спросил он, не поднимая глаз. Голос у него был низкий и спокойный.
— Нет, я... я не фотогенична для рисунков, — машинально ответила Елена своей дежурной фразой.
Мужчина поднял голову. У него были удивительные глаза — цвета мокрого асфальта, очень проницательные.
— Вы просто слишком стараетесь быть правильной. Нарисуйте мне себя настоящую, и я это изображу.
Елена хотела было возмутиться или уйти, но что-то внутри нее, какая-то маленькая девочка, которая когда-то мечтала танцевать босиком под дождем, вдруг подняла голову.
— А если я не знаю, какая я — настоящая? — тихо спросила она.
Художник улыбнулся и протянул ей чистый лист.
— Тогда начните с чистого листа. Буквально.
В этот вечер Елена впервые за десять лет не открыла ноутбук дома. Она сидела на полу в своей безупречной гостиной, смотрела на пустой лист бумаги и плакала. Это были не слезы горечи, а слезы освобождения. Стены ее золотой клетки дали первую трещину.
Утро понедельника обычно начиналось для Елены как отлаженный часовой механизм. В 6:30 — йога, в 7:00 — стакан теплой воды с лимоном, в 7:30 — просмотр биржевых сводок под классическую музыку. Но сегодня механизм дал сбой. Елена проснулась в восемь утра от того, что солнце беспардонно светило ей прямо в глаза, пробиваясь сквозь щель в тяжелых шторах.
Она села в кровати, чувствуя странную тяжесть в теле. Вчерашний вечер, проведенный на полу с чистым листом бумаги, казался лихорадочным сном. На ковре всё еще валялся огрызок карандаша, который она нашла в кухонном ящике.
«Я опаздываю», — пронеслась привычная паническая мысль. Но следом пришла другая, тихая и дерзкая: «И что будет? Мир рухнет? Акции упадут? Кофе в офисе кончится?»
Елена подошла к зеркалу. Из него на нее смотрела женщина с припухшими веками и растрепанными волосами. «Какая ирония», — прошептала она слова Кати. — «Лучшая ученица потока не может вовремя встать с кровати».
Вместо строгого серого костюма-тройки Елена вдруг вытащила из глубины шкафа старый кашемировый свитер оверсайз цвета пыльной розы и джинсы, которые купила три года назад «для поездок на дачу», на которых так ни разу и не была. Она не стала затягивать волосы в тугой узел, оставив их рассыпанными по плечам.
Когда она вошла в стеклянные двери офиса «Глобал Аналитик», охранник на ресепшене на секунду замер, прежде чем нажать кнопку турникета.
— Доброе утро, Елена Александровна. Вы... э-э... прекрасно выглядите.
— Спасибо, Степан, — улыбнулась она, и эта улыбка была живой, а не дежурно-вежливой.
В офисе царила атмосфера стерильного напряжения. Ее ассистентка, Юлечка, подскочила со стула, едва Елена ступила на ковролин.
— Елена Александровна! Там в переговорной уже пятнадцать минут ждут представители «Норд-Вест». Аркадий Петрович вне себя, он дважды спрашивал, где вы.
— Пусть подождут еще пять минут, Юля. Сделайте мне, пожалуйста, чай. Не зеленый маття, а обычный черный. С сахаром.
Юлечка округлила глаза так, будто Елена попросила принести ей живого единорога. Сахар? Черный чай? В мире Елены Александровны сахар был под запретом с 2015 года.
В переговорной было душно от мужского парфюма и запаха дорогой кожи. Аркадий Петрович, глава департамента, багровел лицом, тыкая пальцем в планшет. При появлении Елены он замолчал на полуслове.
— Елена! Мы уже начали без вас. Где отчет по рискам? Почему вы в... — он окинул ее взглядом, — в этом?
Елена спокойно села в кресло, положив ногу на ногу. Джинсы мягко облегали колени.
— Отчет готов, Аркадий Петрович. Он у вас на почте. А «это» называется одежда для комфортной работы. Давайте перейдем к цифрам.
Весь день прошел как в тумане. Она говорила правильные вещи, анализировала графики, давала указания, но внутри нее шел совсем другой процесс. Она ловила себя на том, что смотрит в окно, на то, как воробьи дерутся за крошку хлеба на карнизе. Ей вдруг стало невыносимо жаль времени, потраченного на обсуждение дебиторской задолженности.
В обеденный перерыв она не пошла в ресторан с коллегами обсуждать котировки. Она вышла на улицу и побрела в сторону того самого парка, где вчера встретила художника.
Его не было на прежнем месте. Сердце Елены предательски екнуло. «Глупости, — одернула она себя. — Ты взрослая женщина, а не героиня дешевого романа». Но ноги сами несли ее вглубь аллеи.
Она нашла его у пруда. Он сидел на складном стульчике и кормил уток. Сегодня на нем был поношенный вельветовый пиджак, а на коленях лежал альбом.
— Вы всё-таки пришли, — сказал он, не оборачиваясь.
— Откуда вы знали? — Елена присела на край влажной скамейки, не заботясь о том, что может испортить джинсы.
— Отличницы всегда возвращаются за «пересдачей», — он повернулся к ней и протянул горсть сухариков. — Будете?
Елена посмотрела на свои руки, на сухарики, на уток, которые жадно крякали у берега. И вдруг рассмеялась. Громко, искренне, до слез.
— Меня зовут Марк, — представился художник, глядя на нее с нескрываемым интересом. — И я вижу, что фарфор начал трескаться. Это хорошо. Сквозь трещины пробивается свет.
— Это больно, Марк, — призналась Елена, бросая кусочек хлеба в воду. — Ощущение, что всё, что я строила пятнадцать лет — это декорация из картона. Я вчера смотрела на свои дипломы и не могла вспомнить, зачем они мне. Я не помню лиц людей, с которыми училась. Я помню только формулы и бесконечные списки литературы.
— Вы были лучшей версией того, что от вас ждали, — мягко сказал он. — А теперь попробуйте быть просто... версией. Любой. Даже бракованной.
Они проговорили целый час. Марк рассказывал о том, как бросил карьеру успешного архитектора, когда понял, что проектирует здания, в которых сам не хотел бы жить ни дня. Он жил в маленькой мастерской, пахнущей маслом и скипидаром, и был абсолютно, вызывающе свободен.
Елена вернулась в офис за десять минут до конца рабочего дня. В ее кабинете сидел Аркадий Петрович. Вид у него был торжественный и пугающий.
— Елена, присядьте. У меня отличные новости. Совет директоров утвердил вашу кандидатуру на пост вице-президента филиала в Лондоне. Это то, к чему вы шли все эти годы. Пятилетний контракт, неограниченные возможности, статус... Вы — наша гордость.
Елена смотрела на него и видела, как шевелятся его губы, но слова казались пустыми звуками. Лондон. Еще больше Excel, еще больше стеклянных стен, еще больше тишины по вечерам, только теперь на английском языке. Пять лет. Ей будет тридцать семь. Еще пять лет в золотой клетке.
Она перевела взгляд на свой стол. Там, под пресс-папье, лежал маленький набросок, который Марк незаметно сунул ей в карман в парке. На нем была изображена птица, которая сидит на открытой дверце клетки и смотрит на небо с сомнением.
— Елена? Вы меня слышите? Это же мечта! — Аркадий Петрович недоуменно нахмурился.
Елена медленно встала. Она подошла к окну, за которым зажигались огни большого, равнодушного города.
— Аркадий Петрович, вы знаете, что такое «ирония»?
— Э-э... Лена, сейчас не время для филологических дискуссий.
— Ирония — это когда ты получаешь всё, о чем мечтала, и понимаешь, что тебе это больше не нужно.
Она повернулась к нему. В ее глазах больше не было холодного блеска аналитика. Там была решимость человека, который готов прыгнуть в пропасть, потому что на краю стало слишком тесно.
— Я не поеду в Лондон, — четко произнесла она.
— Что? Вы с ума сошли? Это из-за переутомления? Возьмите отпуск на неделю! — засуетился начальник.
— Я увольняюсь, Аркадий Петрович. Прямо сейчас.
Она вышла из кабинета, не дожидаясь ответа. Юлечка замерла с чашкой чая в руках. Елена подошла к ней, взяла чашку и сделала большой глоток.
— Спасибо, Юля. Чай очень вкусный. Слишком много сахара, как я и люблю.
Елена собрала свои вещи в одну небольшую коробку. Она оставила на столе дорогой органайзер, коллекционную ручку и профессиональную литературу. Она забрала только кактус в маленьком горшке и набросок Марка.
Спускаясь в лифте, она чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Ей было страшно. Ей было безумно страшно. Но когда она вышла на улицу и вдохнула сырой вечерний воздух, она вдруг поняла, что впервые за тридцать два года она дышит полной грудью.
Она достала телефон и удалила рабочую почту. Затем открыла список контактов и нашла имя, которое не набирала годами.
— Мама? Привет. Нет, ничего не случилось. Просто хотела сказать... я больше не буду «лучшей всех». Я буду просто Леной. И знаешь что? Мне это чертовски нравится.
Она отключила телефон и пошла по улице, ловя свое отражение в витринах. Теперь она видела не «успешный успех», а женщину, которая наконец-то позволила себе ошибиться.
Первая неделя свободы пахла краской, старыми книгами и дождем. Елена просыпалась не по будильнику, а от того, что свет падал на подушку. Это было непривычно и пугающе. Первые три дня она порывалась схватить телефон, проверить котировки, ответить на несуществующие письма. Руки по привычке искали клавиатуру, а мозг подсовывал графики эффективности.
— Тише, Лена, тише, — шептала она себе, заваривая чай. — Мир не рухнул. Он просто стал тише.
Она сменила номер телефона, оставив старый только для мамы и пары близких людей. Мама, на удивление, не устроила скандал. Она лишь долго молчала в трубку, а потом тихо сказала: «Наверное, я слишком сильно хотела, чтобы ты не совершала моих ошибок, что забыла разрешить тебе совершать свои».
На четвертый день Елена пришла в мастерскую к Марку. Это был старый чердак в доме с лепниной, где пахло пылью веков и скипидаром. Марк стоял у мольберта, на нем была испачканная в синей краске футболка.
— Пришла сдаваться? — спросил он, не оборачиваясь.
— Пришла учиться, — ответила Елена, ставя на пол пакет с продуктами. — Я не умею ничего, кроме как считать чужие деньги и составлять отчеты. Я даже яичницу могу пережарить, если задумаюсь о дебиторской задолженности.
Марк рассмеялся и протянул ей уголь.
— Рисуй.
— Что? Я не умею! У меня по рисованию в школе была «пятерка» только потому, что я идеально перечерчивала вазы из учебника.
— Вот и забудь про вазы. Рисуй свой страх.
Елена подошла к чистому листу. Рука дрожала. Сделать что-то «неправильно» для нее всегда было сродни преступлению. Она провела одну неровную линию, другую. Сначала это были ломаные черные штрихи, похожие на решетку. Но потом, ведомая каким-то внутренним порывом, она начала растирать уголь пальцами. На бумаге проступили тени, глубокие, как колодцы, и светлые пятна, похожие на окна.
Она рисовала час. Ее пальцы стали черными, на щеке появилось пятно, а кашемировый свитер был безнадежно испорчен. Но когда она закончила, она почувствовала такую легкость, будто с ее плеч сняли гранитную плиту.
— Неплохо для отличницы, — Марк подошел сзади и положил руки ей на плечи. — В этом есть жизнь. Она кривая, странная, но она живая.
Прошло три месяца. Елена больше не носила строгие костюмы. Ее гардероб теперь состоял из мягкого трикотажа, удобных кед и длинных юбок, которые так красиво развевались на ветру. Она не стала великим художником — она трезво оценивала свои таланты. Но она нашла нечто большее.
Она открыла маленькую консалтинговую студию для творческих людей. Она помогала художникам, музыкантам и маленьким семейным пекарням приводить дела в порядок. Она не гналась за миллионами — ей хватало на жизнь в уютной съемной квартире с видом на старый дворик и на покупку хороших красок.
Однажды, прогуливаясь по рынку выходного дня, она снова встретила Катю. Та тащила огромную охапку пионов и за руку держала маленькую девочку с забавными хвостиками.
— Лена? — Катя остановилась, прищурившись. — Слушай, ты... ты выглядишь по-другому. Глаза. Они больше не похожи на объективы камер.
— Я просто научилась моргать, Кать, — улыбнулась Елена.
— Помнишь, я сказала тебе тогда в кофейне, что жизнь прошла мимо? — Катя неловко поправила букет. — Я, кажется, перегнула. Извини. Я просто завидовала твоей дисциплине. А теперь... теперь я просто за тебя рада.
Они проболтали полчаса, стоя у лотка с клубникой. Катя пригласила ее на дачу, «жарить шашлыки и орать песни под гитару». И Елена, которая раньше сочла бы это верхом пошлости, с радостью согласилась.
Вечером того же дня Елена сидела на подоконнике в мастерской Марка. Город внизу зажигал огни, похожие на россыпь янтаря. Марк дописывал портрет — не ее лица, а ее рук, которые теперь не сжимались в кулаки, а расслабленно лежали на коленях.
— Знаешь, — тихо сказала Елена, — я сегодня поняла одну вещь. Все эти годы я пыталась быть «лучшей версией себя», чтобы меня любили. Мама, учителя, начальники... Я думала, что любовь — это премия за хорошую успеваемость.
— А на самом деле? — Марк отложил кисть и подошел к ней.
— А на самом деле любовь — это когда ты можешь быть абсолютно никакой. Уставшей, нелепой, с размазанной тушью или пережаренной яичницей. И при этом чувствовать, что ты на своем месте.
Марк обнял ее, и Елена прижалась щекой к его плечу. Она больше не боялась завтрашнего дня. В ее сумочке больше не было ежедневника, расписанного по минутам. Там лежал маленький блокнот для набросков и два билета в Карелию — на тот самый старый поезд, о котором рассказывала Катя.
Она посмотрела на свои руки. На них остались следы масляной краски. Она вспомнила свои идеальные туфли, которые теперь пылились в коробке. Стоило ли быть лучше всех? Нет. Стоило быть собой.
— Какая ирония, — прошептала она, закрывая глаза.
— О чем ты? — спросил Марк.
— О том, что мне понадобилось тридцать два года и два красных диплома, чтобы понять: самое важное в жизни не оценивается по пятибалльной шкале.
Свет в мастерской погас, и только луна освещала холст, на котором была изображена птица. Она больше не сидела на дверце клетки. Она летела. Невысоко, не идеально ровно, порой задевая крылом ветки деревьев, но она летела туда, куда ей хотелось. И это было самое прекрасное зрелище в мире.
Елена Александровна, бывший ведущий аналитик и «гордость компании», наконец-то исчезла. Осталась просто Лена. Женщина, которая любила черный чай с сахаром, запах дождя и мужчину с глазами цвета мокрого асфальта.
Жизнь не прошла мимо. Она только начиналась. И на этот раз Елена не собиралась сдавать ее на «отлично». Она собиралась просто ее прожить.
