Понятия живут. Они рождаются в горниле культурных споров, обрастают смыслами, путешествуют через эпохи — и порой становятся совсем не тем, чем были задуманы. История русской «соборности» — яркий тому пример.
Немецкий теоретик исторической науки Рейнхардт Козеллек учил: в каждом понятии есть ядро, вокруг которого наслаиваются всё новые значения. Понятие не просто отражает действительность — оно её предвосхищает, разворачивая потенции смыслов, заложенных при рождении.
История русского понятия «соборность» — идеальная иллюстрация этого пугающего и завораживающего процесса. Это история о том, как богословский неологизм вышел из церковной ограды, прошел сквозь пламя революций и обернулся своей темной стороной.
Соборность родилась странно. Две линии — совсем разные — сошлись в одной точке.
Первая тянется от Земских соборов: тех совещательных собраний, где духовенство и представители сословий решали дела государственные. Москва, XVI–XVII века. Впрочем, эти собрания не породили абстрактного существительного.
Вторая линия — древнее и глубже. Греческое καθολικός, приложенное к Церкви ещё раннехристианскими авторами. Слово туманное, без чёткого значения. В Никео-Цареградском символе веры (381 год) оно стало одним из четырёх свойств Церкви: единая, святая, соборная, апостольская. Церковнославянский перевод закрепил «соборную» — но коннотации остались греческими. Церковь «соборна», потому что простёрта по всей земле. Географическое понимание.
Алексей Хомяков перевернул это. Светский богослов, философ, человек, умевший спорить. В полемике с Иваном Гагариным он противопоставил пространственному толкованию — качественное. Не «везде», а «как». Не количество, а природа единства.
Хомякову претила иерархия в Церкви: «учащие» наверху, «поучаемые» внизу. Он хотел другого — свободного единства всех верующих во взаимной любви. И здесь он заложил ядро: полноценно только коллективное устремление к истине. Индивидуальное познание — ущербно по определению.
Странная мысль. Опасная мысль. Но об этом позже.
Джинн был выпущен из бутылки. Соратники Хомякова, прежде всего Юрий Самарин, вывели понятие из храма на политическую площадь. Соборность стала атрибутом не только Церкви, но и «славянства», нации. В этот момент понятие расщепилось. В нем, как два эмбриона в одной утробе, сформировались две противоположные интенции. Первая — эгалитарная: все равны, иерархии вторичны, важен голос каждого. Вторая — коллективистская: субъектностью обладает не человек, а «Мы», великое целое.
Удивительно наблюдать, как понятие начало жить собственной жизнью. Авторы Серебряного века, часто не зная богословских тонкостей, повиновались скрытой программе слова. Вячеслав Иванов перенес соборность в искусство, мечтая о театре, где исчезнет рампа, разделяющая актера и зрителя. Символисты видели в этом воплощение народного духа. Понятие мутировало, приспосабливаясь к эпохе.
Катастрофа 1917 года стала переломным моментом. Сначала казалось, что побеждает эгалитарная линия: Поместный собор 1917–1918 годов пытался демократизировать управление Церковью, опираясь именно на хомяковские интуиции. В раннесоветской литературе, в теориях кино Бориса Эйхенбаума еще мерцала идея равенства. Даже в Пролеткульте на мгновение вспыхнула соборность, перекрашенная в красный цвет классового единства. Но «интересы понятия» оказались сильнее человеческих надежд.
В 1920-е годы, в эмиграции, происходит зловещая метаморфоза. Лев Карсавин и евразийцы окончательно подавляют демократический импульс соборности. Органическая, «теплая» составляющая уходит в тень. На свет вылезает холодная сталь иерархии. Карсавин формулирует учение о «симфонических личностях», где государство стоит на вершине пирамиды. Индивид должен раствориться, подчиниться высшей соборной личности. Ради этого единства оправдано насилие, оправдана диктатура. Хомяковская любовь к истине превратилась в этатистского монстра. Ядро понятия — идея об ущербности индивидуального — логически завершилось оправданием тоталитаризма. Козеллековское предсказание сбылось: понятие реализовало свой скрытый, страшный потенциал.
История соборности учит нас осторожности со словами. Мы думаем, что владеем ими, жонглируем терминами ради своих целей. Но понятия — это древние хищники. Они терпеливы. Понятие соборности, рожденное из мечты о любви и братстве, пронесло сквозь века скрытый вирус подавления личности, чтобы в нужный момент расцвести оправданием тирании.
Возможно, мы ошибаемся, полагая, что история этого понятия завершена. Соборность не умерла, она лишь затаилась в недрах языка, как спора сибирской язвы в вечной мерзлоте. Она ждет следующего потепления общественного климата, чтобы вновь предложить людям свою соблазнительную сделку: отдайте нам своё одинокое, несовершенное «я», и мы дадим вам опьяняющее чувство принадлежности к великому, безошибочному целому. И кто знает, какую форму примет этот древний вирус, когда его оболочка снова треснет под давлением новой исторической неизбежности? Быть может, в следующий раз «соборным» назовут не народ и не церковь, а нейросеть, объединившую человечество в едином, лишенном индивидуальности цифровом сознании?
По мотивам: Дмитрий Бирюков. Эгалитарные и тоталитарные линии В структуре Соборности. От антииерархизма Хомякова к Иерархическим Соборным личностям Карсавина
Задонатить автору за честный труд
Приобретайте мои книги в электронной и бумажной версии!
Мои книги в электронном виде (в 4-5 раз дешевле бумажных версий).
Вы можете заказать у меня книгу с дарственной надписью — себе или в подарок.
Заказы принимаю на мой мейл cer6042@yandex.ru
«Последняя война Российской империи» (описание)
«Суворов — от победы к победе».
Мой телеграм-канал Истории от историка.