Пассажир бизнес-класса, только что плотно поужинав в аэропорту и слегка захмелев от французского вина, утонул в кожаном кресле у иллюминатора и довольно вздохнул.
Самолет еще стоял у гейта, за стеклом лениво ползли тягачи и жужжали погрузчики, а он уже чувствовал себя в отрыве от земли — не столько физически, сколько нравственно: там, за перегородкой, толпился эконом-класс, а тут — тишина, шампанское и улыбки стюардесс.
Напротив него, через проход, устроился сухощавый мужчина лет пятидесяти в сером пиджаке безупречного кроя. Лицо у него было усталое, глаза — внимательные. Он достал планшет, посмотрел на расписание встречи и, словно передумав, выключил экран и просто уставился в спинку впереди стоящего кресла.
— Наконец-то без Zoom’ов и совещаний, — вслух сказал пассажир у иллюминатора и повернул голову к соседу. — Будем знакомы. Артём Стрельцов, предприниматель.
Сосед оторвался от своих дум и кивнул.
— Илья Сергеевич, инженер-конструктор.
— Инженер? — оживился Артём. — Настоящий, в смысле — железо, заводы, станки, вот это всё?
— Почти. Линии автоматизации, роботизированные комплексы, промышленный софт. Всякие некрасивые штуки, без которых у ваших красивых стартапов не было бы коробок для упаковки.
Артём рассмеялся.
— Тоже бизнес, значит. Я, знаете, из новой волны: цифровые платформы, маркетплейсы впечатлений, монетизация внимания… — Он сделал неопределённый жест широким запястьем с дорогими часами. — В общем, там, где сейчас крутятся деньги и внимание прессы.
Илья чуть наклонил голову.
— Пресса вас любит?
— Не то слово, — Артём заметно расправил плечи. — В прошлом месяце меня включили в список «Форбс». Позавчера давал комментарий на федеральном канале: «цифровая трансформация, прорыв, будущее уже здесь»… Всё как положено. Вообще, если честно, — он заговорщически наклонился, — иногда думаю: вот летишь, скажем, в таком самолете, случайно открываешь журнал — а там твое лицо и крупно фамилия. Приятно же.
— Наверное, — сказал Илья, не меняя выражения лица.
Артёму показалось, что это «наверное» прозвучало слишком сухо.
— А вы? Вас-то, небось, тоже в каком-нибудь профессиональном рейтинге напечатали? Лауреат премии, заслуженный рационализатор чего-нибудь?
Илья слегка усмехнулся.
— В одном немецком журнале промышленной автоматизации пару лет назад мелькнуло имя. Статья была про линию, которую мы разработали. Там списком, мелким шрифтом, указали авторов. Думаю, кроме нас самих, этого никто не читал.
— Немецкий журнал… — с лёгкой завистью протянул Артём. — А в российском Forbes вас не было?
— Нет, — сказал Илья. — Форбс я только читаю иногда.
Артём хмыкнул. Слова «немецкий журнал» и «автоматизация» погасли где-то на задворках его внимания; в ключевых словах жизни у него значились совсем другие термины: инвестиции, оценка компании, медиа-присутствие.
— Я вот что понимаю, — продолжал он, — сейчас же важно не только делать что-то полезное, а чтобы о тебе знали. Ну, брендинг личности, инфоповоды, всё это. У нас в акселераторе пацаны сидят: продукт ещё сырой, но интервью у них уже как у космонавтов. Это, — он ткнул пальцем в потолок, — новая экономика славы. Кто воюет за внимание, тот и выигрывает.
Илья посмотрел на него внимательно, но без улыбки.
— За славу всегда воюют, — сказал он. — Только способы меняются.
— Да, но раньше, — горячо включился Артём, — чтобы о тебе писали, нужно было хотя бы что-то изобрести, книгу написать, мост построить. А сейчас — TikTok, пара скандальных постов, девочка в обтягивающем костюме рядом — и ты уже «медиа-персона».
Он поморщился, будто попробовал кислое.
— Я сам, знаете, это использую. У нас есть такая… — он подыскал слово, — бренд-амбасадор. В Инстаграме миллионы подписчиков, смеётся, танцует, иногда рассказывает о нашем приложении. Её приглашали на моё прошлое выступление, знаете, что было? Журналисты сначала к ней с микрофонами, ко мне — потом. Я, с презентацией, с цифрами, а они: «Можно селфи с Машей?» Смешно и больно.
— Значит, слава досталась не вам, — спокойно констатировал Илья.
— Формально — нам обоим, — буркнул Артём. — В отчёте для инвесторов так и пишем: «привлекли инфлюенсера, охват такой-то». Инвесторы довольны. Хотя если завтра напишут «У блогерши Маши новый роман с бизнесменом», — он ухмыльнулся, — угадайте, кто будет в заголовке, а кто мелким шрифтом после слова «с»?
— Думаю, её имя будет первым, — сказал Илья.
— Вот-вот! — оживился Артём. — Вы понимаете! То есть реальный драйвер продукта — я, команда, инженеры. Но лавры достаются тем, кто улыбается в камеру. Неужели вам это не знакомо? Вы же, говорите, линии делаете, роботы, промышленные штуки… Вас хоть кто-то благодарил? Писали где-нибудь: «Благодаря инженеру Илье Сергеевичу на складе N больше никто не носит коробки вручную»?
Илья опустил взгляд на свои руки.
— Официально благодарили, — сказал он. — Вручали грамоты, медали. В одном городе повесили баннер с логотипом компании, когда запускали производство. Везде писали: «Инновационная линия российского производителя». Фамилий не было.
— Вот! — торжествовал Артём. — Я же говорю: систему нужно ломать. Я, честно, последние три года занимаюсь не столько продуктом, сколько тем, чтобы меня было в медиапространстве достаточно. Пресс-релизы, конференции, коллаборации с музыкантами. Вчера, кстати, у нас вышел трек, где рэпер читает, как он бронирует эмоции через наше приложение. Это же… — он поискал достойное слово, — кросс-медийная синергия!
Илья чуть усмехнулся, но скорее мягко, чем язвительно.
— А вы когда-нибудь думали, — спросил он, — насколько это долго живёт?
— В смысле?
— Ваша синергия, ваши треки, рейтинги. Сколько им отпущено времени? Месяц? Год?
— Да хоть неделю, — легкомысленно отмахнулся Артём. — Сейчас скорость другая. Главное — постоянно быть в информационном поле.
Он потянулся к бокалу с остатком вина, но стюардесса мягко положила ладонь на спинку его кресла.
— Уважаемые пассажиры, — прозвучало по салону, — наша посадка завершена, просим вас пристегнуть ремни.
Артём, не глядя, защёлкнул ремень и снова повернулся к собеседнику.
— А как у вас? — спросил он с уже привычной уверенностью человека, привыкшего вести разговор. — Тоже боретесь за признание? Понимаете же, что без личного бренда сейчас никуда.
Илья чуть пожал плечами.
— Когда-то боролся, — сказал он. — Пытался публиковаться, выступать на конференциях. Написал книгу по своей теме — правда, очень узкой. Думал, что это изменит всё.
— И что, не изменило? — искренне удивился Артём.
— Изменило, — ответил Илья спокойно. — Только не так, как я ожидал.
Он замолчал, словно прислушиваясь к лёгкой вибрации корпуса, пока самолет выруливал к полосе.
— Меня повысили, — продолжил он. — Стал главным конструктором, дали премию. Но никакого особого внимания не было. Через год начали говорить о «команде, которая разработала», потом о «компании, внедрившей уникальное решение». Ещё через год сменился директор, и все новенькие начали говорить: «Нам повезло, что мы купили такую линию у немцев».
— У немцев? — переспросил Артём.
— Ну, они купили наш завод, вложили деньги, принесли свои регламенты. Технологию, которую я с ребятами делал, аккуратно переписали в документах на немецком, добавили пару своих деталей и Proudly made in Germany. Теперь на международных выставках говорят о немецком инженерном гении.
Артём присвистнул.
— Жёстко.
— Не сказал бы, — Илья чуть улыбнулся. — Линия работает. Люди там не таскают больше вручную тяжеленные коробки, меньше травм, выше зарплаты. Это меня устраивает. Флаг какой над зданием и чей логотип на листовках — для линии всё равно.
— А вам? — с неожиданной настойчивостью спросил Артём. — Вам-то не всё равно?
Илья посмотрел в иллюминатор; за стеклом, в ночной темноте, пробегали редкие огни, что-то вспыхивало взлётными огнями, и исчезало.
— Если честно, — сказал он, — иногда нет. Особенно когда сын приносит из школы журнал и там интервью с каким-нибудь «айтишником, изменившим мир», а про то, чем занимался его отец, он узнаёт только из моих кухонных рассказов. Но в остальное время — да, всё равно.
Самолёт сделал последний рывок, выровнялся, и мягкий толчок. Спины пассажиров прижались к спинкам кресел.
Артём почувствовал, как у него в груди приятно кольнуло — каждый взлёт напоминал ему о том, какой путь он прошёл: из студенческой общаги, через ночные подработки, до вот этих кресел, где шампанское и влажные салфетки подают с тем же видом, что и важным чиновникам.
— Я вот не понимаю, — сказал он, чуть повышая голос, чтобы перекрыть шум двигателей. — Как вы можете так спокойно относиться к тому, что вашу работу присвоили? Это же… несправедливо!
Илья посмотрел на него с лёгким любопытством.
— А что вы называете справедливостью? — спросил он. — Чтобы на афише было ваше лицо? Или чтобы вы чувствовали, что жизнь не зря прожита?
Вопрос сбил Артёма с привычной риторики. Он замялся.
— А нельзя и то, и другое? — попытался он отшутиться.
— Иногда можно, — сказал Илья. — Но чаще нужно выбирать, за что платить.
Артём задумчиво покрутил в пальцах пустой бокал.
— Я вот в школе, — вдруг сказал он, — олимпиаду по математике выиграл. Городскую. Меня тогда по всем стендам развесили: «Наша гордость», всё такое. Учителя улыбались, директор руку жал. Я тогда подумал: вот, значит, как это работает: сделал что-то — получи признание. Логично. И, знаете, — он усмехнулся, — с тех пор всё пытаюсь повторить этот трюк, только в масштабе. Ну, чтобы не стенд в школе, а хотя бы интервью на обложке и приглашение на форум в Давос.
— И как? — спокойно спросил Илья.
— Один форум был, не в Давосе, но… — Артём махнул рукой. — Тоже неплохо. Но каждый раз, как только появляется повод для гордости, рядом обязательно оказывается кто-то, у кого либо больше денег, либо громче скандал. И все камеры разворачиваются к нему.
Илья кивнул, словно слышал это уже не раз.
— Я тоже в детстве решил, что мир работает логично, — сказал он. — Думал: если будешь хорошо учиться, разбираться в своём деле, что-то создавать — это заметят. Долго был наивным.
— И что, перестали быть наивным? — спросил Артём.
— Перестал ждать логики, — ответил Илья. — Тогда легче стало дышать.
Его голос был ровным, без пафоса, от чего слова словно проваливались глубже, чем хотелось Артёму. Он откинулся в кресле и уставился в потолок.
— А всё-таки… — не сдавался он, — если никто не знает, что вы всё это сделали, разве это не обидно? Вы говорите: линия работает, люди меньше таскают коробки. Но если завтра кто-то другой скажет: «Это я всё придумал», — как вы это выдержите?
— Такое уже было, — спокойно заметил Илья. — Один молодой начальник отдела однажды на конференции рассказывал о «своём уникальном решении». Презентация была в основном моя, только логотип поменяли и пару слайдов добавили. Я сидел в зале и слушал.
— И что вы сделали? — с искренним интересом спросил Артём.
— Ничего, — сказал Илья. — После доклада ко мне подошёл старый немецкий инженер, с которым мы когда-то вместе всё это запускали. Пожал мне руку и тихо сказал: «Хорошая система у вас получилась тогда. Мы её до сих пор используем». Он знал, что это моя работа. Мне этого хватило.
— Одному человеку, — задумчиво протянул Артём, — хватило одного свидетеля.
— Не одного, — поправил его Илья. — Я сам тоже знаю. Это стоит дороже, чем любой баннер.
Артём некоторое время молчал. Самолет тем временем набрал высоту, и за иллюминатором вспыхнул и медленно удалился крошечный росчерк города, который они покидали.
Он вспомнил, как вчера в телеграм-канале обсуждали его приложение. Пару десятков сообщений, сотни саркастических комментариев, один хлёсткий пост известного блогера, который обозвал их «продавцами воздуха».
Подписчики смеялись, репостили, прикрепляли мемы. PR-отдел радостно докладывал: «Увеличение органического трафика на 300%», а он сам чувствовал странную смесь гордости и усталости. Как будто его фамилия мелькала всё чаще, а он становился всё меньше.
— А если… — он неуверенно начал и прервался.
Илья терпеливо ждал.
— Если никто не узнает, — уже решительнее сказал Артём, — что это сделал ты, имеет ли смысл вообще стараться? Может, честнее сразу делать фейковые скандалы, покупать рекламу у блогеров, накручивать инфоповоды. Хоть будет иллюзия жизни.
Илья посмотрел на него долгим взглядом.
— А вы уверены, что сейчас не так и делаете? — мягко спросил он.
Артём хотел ответить резко, но замолчал.
На поверхность вдруг всплыл образ: он, двадцатилетний, сидит ночью над кодом, пытается довести до ума первые прототипы, пишет алгоритмы под жалкий свет настольной лампы. Тогда не было ни инвесторов, ни блогерш, ни пресс-релизов. Было только ощущение, что он делает что-то настоящее. Когда именно это ощущение сменилось гонкой за заметками в прессе, он не помнил.
— Когда вы последний раз делали что-то, — продолжал между тем Илья, — о чём могли бы говорить, даже если бы вам запретили ставить свою фамилию?
Вопрос прозвучал почти буднично, без напора, но в нём что-то было невыносимо личное. Артём с раздражением поймал себя на том, что не может сразу ответить.
— Не знаю, — честно сказал он. — Всё, что я делаю, так или иначе привязано к моему имени, к бренду. Даже благотворительный проект мы запускали под мой аккаунт, чтобы было "лицо".
— А попробуйте, — тихо сказал Илья. — Хоть раз. Сделать что-то, что вы сами будете считать важным, но что останется без подписи. Как анонимное письмо миру.
Артём нервно усмехнулся.
— А смысл?
— Ради эксперимента, — предложил Илья. — Вы же стартапер, вам должно быть интересно.
Артём хмыкнул, но возражения у него не нашлось. Он потянулся к карману и вытащил телефон. На экране мигали непрочитанные сообщения, всплывали уведомления каналов, где обсуждали его проект. Большими буквами в одном из чатов кто-то прислал скрин:
«Основатель приложения X снова в центре скандала».
Комментарии ниже обещали горячее обсуждение.
В другое время он бы жадно пролистал, запоминая, где его хвалят, а где ненавидят. Сейчас он вдруг почувствовал легкую усталость от собственного имени, которое, казалось, неслось впереди него по лентам новостей.
Он нажал «В режиме полета», и экран послушно потемнел.
— Ну вот, — заметил он с натянутой улыбкой, — первое анонимное действие: отключил своё имя от мира на пару часов.
— Уже неплохо, — сказал Илья.
Они замолчали. В салоне погасили основной свет, зажглись мягкие потолочные огни. Где-то в глубине самолёта тихо смеялись, кто-то спорил шёпотом, где-то негромко звучала музыка из наушников.
Артём поймал себя на странном ощущении: он впервые за долгое время находился в месте, где его никто не фотографирует, не трогает, не цитирует. Здесь, в этой металлической трубе над облаками, он был просто пассажиром.
— А вас, — вдруг спросил он, — не раздражает, что я вам всю дорогу жалуюсь на славу, сидя в бизнес-классе?
— Совсем нет, — ответил Илья. — Вы просто рассказываете о своём способе быть замеченным. Я рассказываю о своём способе остаться собой. Иногда эти вещи не совпадают.
— И вы и правда считаете, что можно жить без… — он поискал слово, — без подтверждения со стороны?
Илья задумался.
— Я не святой, — сказал он наконец. — Мне тоже приятно, когда кто-то вспоминает мои работы. Когда молодые инженеры узнают мои схемы и говорят: «О, это вы придумали». Я улыбаюсь внутри. Но если этого не происходит, линия всё равно работает. А я всё равно помню, что делал. Мне этого достаточно, когда не перегибаю палку.
Артём криво усмехнулся.
— А я, выходит, всё время перегибаю.
— Вы ещё молодой, — сказал Илья. — У вас есть время попробовать оба варианта.
— Какой второй? — автоматически уточнил Артём.
— Делать что-то не ради славы, а ради самого дела. Хоть иногда. Смотрите потом, что из этого получится, — сказал Илья. — Может, окажется, что это и есть настоящее «признание»: когда вы не нуждаетесь в афише, чтобы знать, кто вы.
Артём отвернулся к иллюминатору. Там постепенно разворачивался другой мир: равномерный мрак, пробитый редкими россыпями огней, и толстый слой облаков внизу, похожий на бескрайнее одеяло.
Он представил себе первую версию своего приложения. Тогда в нём даже заголовка толком не было, только серые кнопки и текст, написанный наспех. Никто не знал, что это сделал он.
И всё-таки, когда первые незнакомые люди начали бронировать через него свои маленькие радости — билеты на концерт, поход в театр, — он чувствовал восторг, который ни один заголовок в газете потом не смог повторить.
— Если я завтра исчезну из новостей, — медленно сказал он, — приложение всё равно будет работать. Люди всё равно будут бронировать. Я, может, буду кому-то нужен меньше, чем сама система.
— Тогда, возможно, вы сделали что-то стоящее, — тихо заметил Илья.
— А если никто не вспомнит, что это я? — упрямо повторил Артём.
Илья пожал плечами.
— А если никто не вспомнит, что я придумал ту линию? — ответил он вопросом. — Она же не перестанет от этого работать.
Артём усмехнулся.
— Вы так говорите, будто уже смирились.
— Не смирился, — поправил Илья. — Привык. Это разные вещи.
Стюардесса тихо прошла по проходу, поправляя одеяла тем, кто успел уснуть. К кому-то наклонилась, кому-то принесла воды. Возле их ряда она остановилась, вопросительно посмотрела на Артёма.
— Всё в порядке, — сказал он. — Только… если можно, ещё воды. Без газа.
— Конечно, — мягко ответила она.
Когда она отошла, Илья вдруг спросил:
— А зачем вы так хотели, чтобы ваше имя было на обложках?
Вопрос застал Артёма врасплох. Он собирался ответить привычно — мол, «так строится личный бренд», но вместо этого неожиданно для себя сказал:
— Чтобы мама увидела.
Он даже сам удивился, насколько просто и беззащитно прозвучали эти слова. Илья чуть повернул голову.
— Она следит за прессой?
— Не знаю, — признался Артём. — Но мне почему-то всё время кажется, что если она увидит мою фамилию где-нибудь… — он замолчал, подбирая слова, — это будет доказательством, что я не зря всё это затеял.
— И вы думаете, — тихо сказал Илья, — что журнальная заметка сильнее того, что она уже о вас знает?
Артём вздохнул.
— Мы с ней редко видимся, — ответил он. — Она живёт в маленьком городе, не особо понимает, чем я занимаюсь. Я ей объясняю, что-то про «платформу впечатлений», а она говорит: «Ну, если людям полезно, значит, хорошо». А про статьи… это, наверно, я больше для себя хочу. Чтобы… — он замялся, — чтобы мир подтвердил, что я тут чего-то стою.
Илья кивнул с пониманием.
— Мир редко подтверждает вовремя, — сказал он. — Иногда он молчит до самого конца. А иногда вообще отвечает не теми словами и не теми людьми, на которых мы рассчитывали.
— А вам кто подтвердил? — спросил Артём.
— Старый мастер на заводе, — сказал Илья. — Когда я только начал работать. Он посмотрел на мой чертёж и сказал: «Вот это не развалится». Для моего двадцатилетнего меня это было как Нобелевская премия. Всё остальное — уже надстройка.
Они замолчали. В салоне стало особенно тихо; усталые пассажиры один за другим проваливались в дремоту.
— Странно, — наконец сказал Артём. — Я столько лет бегаю за своим именем, а вы убедили меня подумать, что, может, важнее то, что останется, если его убрать.
— Это не я, — возразил Илья. — Это самолёт. Тут все мы без вывесок: просто люди в креслах с ремнями безопасности.
Артём усмехнулся.
— Знаете, — сказал он, — когда мы приземлимся, завтра выйдет очередная статья про меня. PR-отдел не дремлет. Но… — он задумался, — я, наверное, попробую сделать один проект так, чтобы нигде не было моего имени. Вообще нигде. Только продукт.
— Вот это было бы интересно, — заметил Илья. — Тогда вы узнаете, сколько стоит для вас дело само по себе.
— А вы… — Артём повернулся к нему, — если вдруг увидите в новостях что-то полезное, без фамилий, подумайте, что, возможно, это мой эксперимент.
Илья улыбнулся.
— А если вы когда-нибудь увидите заводскую линию без логотипа, — сказал он, — можете представить, что где-то в её чертежах прячется мой почерк.
Они переглянулись и неожиданно оба тихо рассмеялись.
Самолёт летел вперёд, ровно разрезая ночной воздух. Где-то далеко внизу мерцали города, где люди спорили о том, чьи имена должны быть на афишах и в списках «лучших». Здесь же, над облаками, один пассажир бизнес-класса впервые за долгое время позволил себе подумать, что, возможно, не все работы требуют подписи.
И, может быть, в тот момент он был ближе к настоящему признанию, чем в любой из тех минут, когда его фамилия всплывала в новостной ленте.