Артем ехал в родное Заречье не за наследством, а за покоем после краха бизнеса и измены жены. Он думал, что старый отцовский дом станет крепостью, но не учел одного: там уже воцарилась «черная вдова» — женщина, которая сначала свела в могилу его отца, а теперь положила глаз на самого Артема.
***
Деревня встретила меня вонью навоза и беспросветной серостью. Я вышел из разбитого пазика, едва не подвернув ногу в колее, которую, казалось, не ровняли со времен распада Союза.
— Куда прешь, оглашенный?! — рявкнул водила, захлопывая дверь прямо перед моим носом.
— И тебе не хворать, любезный, — пробормотал я, поправляя лямку тяжелого баула.
Я помнил Заречье другим: шумным, пахнущим скошенной травой и парным молоком. Теперь же дома стояли, будто гнилые зубы во рту у покойника. Тоска такая, что хоть волком вой.
— Артемка? Ты, что ль? — из-за покосившегося забора вынырнула баба Шура, местная активистка и главная «газета» района.
— Я, баб Шур. Домой вот приехал. Насовсем, наверное.
Старуха перекрестилась, глядя на меня с такой жалостью, будто я уже в гробу лежал.
— Ой, зря ты, милок. Ой, не вовремя. Там же эта... Люська твоя. Хозяйничает.
— Какая она мне «моя»? Мачеха она, — отрезал я, чувствуя, как внутри закипает глухая злость.
Отец привел Людмилу в дом через год после смерти матери. Тихая, ласковая, с глазами как у побитой собаки. А через три года отец сгорел от «сердца». Прямо за ужином.
— Она ж тебя сожрет, Тема! — прошипела Шура, хватая меня за рукав. — Уезжай, пока не поздно. У нее ж рука тяжелая, все мужики вокруг нее вянут!
— Бросьте вы, баб Шур, сказки рассказывать. Я в городе и не такое видел.
Я вырвал руку и зашагал к отцовскому дому. Внутри все дрожало. Я потерял всё: фирму подставили партнеры, квартира ушла за долги, а жена Маша упорхнула к тому самому «партнеру». Деревня была моим последним шансом не сойти с ума.
Возле калитки я остановился. Дом выглядел крепким — единственное светлое пятно на всей улице. Свежая краска на ставнях, подметенный двор. Видно было, что Людмила времени зря не теряла.
Я толкнул калитку. На крыльцо вышла она. В сорок пять выглядела на тридцать: статная, грудь колесом, волосы черные, как смоль, убраны в тугой узел.
— Явился, наследничек? — голос у нее был густой, как мед, но с привкусом яда.
— Здравствуй, Людмила Петровна. Потесниться придется.
— А не тесно ли будет? — она прищурилась. — Дом-то на мне числится. Отец твой перед смертью все переписал.
Я замер. В ушах зашумело.
— Врешь. Отец не мог оставить меня ни с чем.
— А ты спроси у нотариуса, — она шагнула навстречу, обдав меня ароматом дешевых, но резких духов. — Ты ж на похороны не приехал. Денег выслал — и думал, откупился?
— У меня завал был на работе! Ты знаешь!
— Завал у него... А отец по ночам тебя звал. А ты даже трубку не брал. Теперь здесь я хозяйка. Понял?
Я смотрел на нее и видел не женщину, а стену. Холодную и непробиваемую.
— Я никуда не уйду. Я здесь прописан.
— Ну, попробуй, — усмехнулась она. — Только чур не жаловаться, когда жизнь медом перестанет казаться.
***
Первую ночь я провел в каморке за печкой. Людмила демонстративно заперла главную спальню, оставив мне старую раскладушку.
— Спи, сиротинушка, — съязвила она, проходя мимо. — Завтра дрова колоть будешь. Раз уж приехал «отдыхать».
— Обойдусь без твоих указок, — огрызнулся я.
Утром я проснулся от дикого грохота. Людмила швыряла чугунки на кухне так, будто шла на личный рекорд по децибелам.
— Вставай, лежебока! В деревне солнце встало — работа пошла! — крикнула она из кухни.
Я вышел, потирая затекшую шею. На столе стояла тарелка с кашей, от которой шел странный, горьковатый запах.
— Ешь давай. Силы понадобятся.
— Сама ешь. Я в магазин схожу.
— В магазин он пойдет... — Людмила подперла бока руками. — Денег-то много осталось после твоего «бизнеса»? Мне баб Шура уже все донесла. Голый ты, Тема. Как сокол.
— Тебе-то что?
— А то! В моем доме дармоедов не будет! Либо работаешь, либо выметывайся!
Я сел за стол, чувствуя себя униженным до предела.
— Что ты хочешь от меня, Людмила?
— Хочу, чтоб ты понял: ты здесь никто. Ноль.
— Зачем тогда пустила?
Она вдруг замолчала. Глаза ее странно блеснули. Она подошла ближе, наклонилась так, что я почувствовал тепло ее тела.
— А скучно мне, Тема. Мужиков в деревне нет. Одни пропойцы. А ты... ты на отца похож. Только слабее.
Я вскочил, опрокинув стул.
— Ты отца в могилу свела! Думаешь, я не знаю, как он угасал?
— Он любил меня! — выкрикнула она, и в ее голосе впервые прорезалась настоящая истерика. — Он на меня молился! А ты... ты его предал!
— Это ты его обработала! Заставила бумаги подписать!
— Пошел вон! — она ткнула пальцем в сторону двери. — Иди, гуляй по деревне, позорься! Рассказывай всем, какой ты неудачник!
Я выскочил во двор, задыхаясь от ярости. На улице моросил мелкий дождь. Я побрел к реке, к тому самому месту, где мы с отцом когда-то ловили рыбу.
Там сидел мужик, лет пятидесяти, с опухшим лицом.
— О, Артемка! Приехал-таки! — он протянул мне грязную ладонь.
— Дядя Коля? Вас не узнать.
— Да что нас узнавать... Живем помаленьку. Ты это... к Людке не ходи.
— Почему все это говорят?
— Да потому! — Коля сплюнул в воду. — Пятый муж у нее был твой батя. И все — как под копирку. Сначала любовь-морковь, дом полная чаша, а потом — бац! И в ящик.
— Сердце? — тихо спросил я.
— У кого сердце, у кого петля, у кого водка паленая. Она как паучиха. Высасывает всё, а потом нового ищет.
— Да бросьте вы, дядя Коля. Это просто совпадения.
— Совпадения? — он горько рассмеялся. — Ну-ну. Посмотришь, как через месяц сам начнешь на нее по-другому смотреть. Она ж зелье какое-то варит, точно тебе говорю.
Я не верил в зелья. Я верил в психологию. Эта женщина была манипулятором высшего разряда. Она знала мои слабые места и била по ним без промаха.
***
Через неделю обстановка в доме странным образом изменилась. Людмила перестала орать. Напротив, она стала подчеркнуто заботливой.
— Артемушка, я тебе пирожков напекла. С вишней, как ты любишь, — сказала она вечером, ставя передо мной дымящееся блюдо.
— Откуда ты знаешь, что я люблю с вишней? — я подозрительно посмотрел на нее.
— Отец говорил. Он много о тебе рассказывал.
Я взял пирожок. Он был божественным.
— Спасибо.
— Да ладно тебе... Мы ж не чужие люди. Давай мирно жить. Ты мне с крышей поможешь, а я тебя кормить буду. Глядишь, и на работу в райцентр устроишься.
Я расслабился. Впервые за долгое время мне было тепло. Мы просидели весь вечер, разговаривая о пустяках. Она рассказывала о своих мужьях — с такой грустью, что мне стало ее жалко.
— Все думают, что я проклятая, — вздохнула она, вытирая слезу. — А я просто несчастная. Мужики нынче слабые пошли. Болеют, пьют... А я одна всё тяну.
— Может, вам просто не везло? — осторожно спросил я.
— Может... — она посмотрела мне прямо в глаза. — А может, я просто ждала кого-то другого.
Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от страха — от странного возбуждения. Она была красивой женщиной, черт возьми. И в этом доме, отрезанном от мира дождем, ее присутствие заполняло всё пространство.
— Мне пора спать, — я встал, стараясь не смотреть на ее глубокое декольте.
— Спокойной ночи, Артем. Завтра крышу посмотрим?
— Посмотрим.
Ночью мне снилась Маша. Она смеялась надо мной, стоя в объятиях моего бывшего партнера. А потом ее лицо превратилось в лицо Людмилы. Она тянула ко мне руки, и я не мог пошевелиться.
Я проснулся в поту. В доме было тихо, только тикали старые часы. Я вышел на кухню попить воды.
Людмила сидела у окна. На ней была тонкая ночная сорочка.
— Не спится? — прошептала она.
— Да... кошмары.
— Иди сюда. Я тебе чай заварю. На травах. Успокоишься.
Я сел рядом. Она положила свою теплую руку на мою.
— Ты такой напряженный, Тема. Расслабься. Ты дома.
— Это не мой дом, Людмила. Ты сама сказала.
— Теперь — твой. Если захочешь.
Она придвинулась ближе. Я чувствовал запах ее кожи — смесь ванили и каких-то сухих трав.
— Ты с ума сошла? — выдохнул я, когда ее губы оказались в сантиметре от моих. — Я сын твоего мужа!
— И что? Ты взрослый мужчина. Я свободная женщина. Кому какое дело?
Я вскочил и выбежал во двор. Дождь хлестал по лицу, приводя в чувство.
«Она сумасшедшая. Она просто хочет меня уничтожить», — билось в голове.
***
Утром я решил: уезжаю. Хватит с меня этой драмы. Я собрал вещи, но когда вышел в сени, обнаружил, что калитка заперта на тяжелый замок, а Людмила стоит во дворе с топором в руках. Она рубила щепу для растопки.
— Куда-то собрался? — спросила она, не оборачиваясь.
— Открой калитку. Я уезжаю.
— Автобус только через два дня. Мост размыло, Артемушка. Река вышла из берегов.
Я выругался. Заречье часто отрезало от мира в ливни, но чтобы именно сейчас!
— Я пешком дойду.
— По колено в грязи? Пять километров до трассы? Ну-ну. Иди, попробуй. Костюмчик только городской не испачкай.
Я бросил сумку на крыльцо.
— Что тебе от меня нужно? Деньги? У меня их нет!
— Мне не нужны деньги. Мне нужно, чтобы ты остался и дослушал.
— Что дослушал?
— Правду про твоего отца.
Я замер.
— Какую еще правду?
— Думаешь, он от сердца умер? — она вонзила топор в колоду и подошла ко мне. — Он пил, Артем. Пил по-черному. Прятал бутылки в сарае, в подполе. Я его вытаскивала, как могла. А он меня бил.
— Врешь! Отец никогда руку на женщину не поднимал!
— Ты его не видел последние годы! Ты в городе своей жизнью жил! А он здесь зверел от одиночества и водки!
— Я тебе не верю. Ты всё это придумала, чтобы оправдаться!
— Спроси у бабы Шуры! Спроси, почему у меня шрам на спине! — она рванула ворот платья, показывая белую полосу на плече. — Это он меня кочергой приложил, когда я бутылку разбила!
Мир вокруг меня начал рушиться. Мой отец, мой герой — алкоголик и домашний тиран?
— Нет... этого не может быть.
— Может. И документы он переписал на меня, потому что знал: ты всё профукаешь. Он тебя презирал, Артем. Называл «городским чистоплюем».
Я сел на ступеньку, обхватив голову руками.
— Зачем ты мне это говоришь?
— Чтобы ты перестал строить из себя святого. Мы оба здесь застряли. Два неудачника в одной яме.
Весь день я просидел в сарае. Я искал. И я нашел. За старыми ящиками, в пыли, лежали пустые бутылки. Десятки. Сотни.
Людмила не врала.
***
К вечеру второго дня изоляции я сломался. Одиночество, разочарование в отце и постоянное присутствие Людмилы сделали свое дело.
Она пришла в сарай с бутылкой домашнего вина.
— Выпей. Легче станет.
— Ты всех своих мужей так «лечила»? — язвительно спросил я, но стакан взял.
— Я их любила. Как могла.
Вино было терпким и странно хмельным. После второго стакана мысли потекли плавно, а обида на весь мир притупилась.
— Ты красивая, Людмила, — признал я, глядя на нее в полумраке сарая.
— Я знаю. Но красота в этой дыре — это проклятие.
Она села рядом на сено.
— Знаешь, почему я не уехала?
— Почему?
— Ждала тебя. Сердце подсказывало, что ты вернешься.
— Зачем я тебе?
— Ты молодой. Сильный. Мы могли бы всё начать сначала. Продать этот дом, уехать в город. У меня есть заначка... большая заначка.
Я посмотрел на нее. В ее глазах была такая жажда жизни, что я на мгновение забыл обо всем. О морали, об отце, о деревне.
— Ты сумасшедшая, — прошептал я.
— Может быть, — она притянула меня к себе.
И я не оттолкнул. В ту ночь я предал память отца, свою гордость и здравый смысл. Всё, что говорили соседи, казалось бредом. Она была не ведьмой, она была просто женщиной, которой нужно было плечо.
Но утром я проснулся от странного шума под окном.
— ...да я тебе говорю, он уже там! — голос бабы Шуры был полон ужаса. — Она его опоила! Гляди, сапоги его на крыльце, а ее нет!
— Надо участкового звать, — это был дядя Коля. — Пока он не кончился, как остальные.
Я вышел на крыльцо. Голова раскалывалась.
— Чего шумите? — крикнул я.
Толпа соседей отшатнулась. Они смотрели на меня так, будто я был призраком.
— Артемка, беги! — крикнула Шура. — Она в сельсовет поехала! Документы оформлять на продажу! Она дом выставила на торги еще месяц назад!
— Что? — я вмиг протрезвел. — Она сказала, что хочет уехать со мной!
— Со всеми она так говорила! — Коля подошел ближе. — Она дом продает, деньги забирает, а мужики... мужики в это время «случайно» умирают. Ты вчера вино пил?
— Пил...
— Беги в больницу, дурень! Она в вино порошки подсыпает. Сердце потом не выдерживает. Твой отец так и ушел. Мы знали, да доказать не могли!
***
Я бросился в дом. В шкатулке, где Людмила хранила документы, было пусто. Но на дне я нашел маленькую тетрадку. Дневник.
Я листал страницы, и волосы на голове зашевелились.
«Иван — слишком слабый. Ушел быстро. Дом теперь мой на 1/2».
«Сергей — сопротивлялся. Пришлось увеличить дозу. 2/3 дома мои».
«Анатолий (мой отец) — любил меня до безумия. Подписал всё. Теперь я полная хозяйка. Осталось решить вопрос с сыном».
Последняя запись была сделана вчера:
«Артем приехал. Идеально. Племянник покупателя уже ждет. Если Артем исчезнет, сделка пройдет без сучка и задоринки. Вино готово».
Меня скрутило. Тошнота подступила к горлу. Она не просто манипулятор — она серийная убийца, расчетливая и холодная.
В этот момент во двор въехала машина. Из нее вышла Людмила. Увидев меня на крыльце с тетрадкой в руках, она даже не вздрогнула. Ее лицо мгновенно стало каменным.
— Прочитал? — спокойно спросила она.
— Ты... ты чудовище. Ты убила моего отца!
— Я дала ему три года счастья. Он без меня сгнил бы в своей водке за месяц.
— Я вызову полицию. Этот дневник — твой приговор.
— Вызывай, — она усмехнулась, подходя ближе. — Только дневник этот — просто мои фантазии. Никаких имен, никаких дат. А вот вино, которое ты пил... оно уже в крови. Скоро начнется аритмия.
— Ты не посмеешь! Здесь люди! — я указал на забор, за которым прятались соседи.
— Эти трусы? — она презрительно сплюнула. — Они столько лет молчат. И сейчас промолчат.
Я почувствовал, как сердце кольнуло. Резко, будто иголкой.
— Что ты туда подмешала?
— Ничего особенного. Просто препарат, который не находит экспертиза, если не знать, что искать. Твой отец тоже так начинал. Сначала слабость, потом — темнота.
Я схватил ее за плечи и встряхнул.
— Дай противоядие!
— Его нет, Артемушка. Иди, приляг. Тебе нужно отдохнуть.
Я оттолкнул ее и бросился к забору.
— Дядя Коля! Помогите! Она меня отравила!
Но соседи начали расходиться. Они прятали глаза, уходили в свои дома, закрывали ставни. Страх перед этой женщиной был сильнее совести.
***
Я понял: спасения ждать не от кого. Я один против этой паучихи.
Сердце колотилось неровно, в глазах плыли черные круги.
Я зашел в дом. Людмила уже была там, она спокойно заваривала чай.
— Уходи, Артем. Не порть мне финал.
— Никуда я не уйду.
Я схватил телефон. Связи не было.
— Ты думаешь, ты самая умная? — я тяжело дышал, опираясь на стол. — Я записал наш разговор на диктофон. Он в облаке. Как только я умру, запись уйдет моему адвокату в город.
Людмила замерла. Она медленно повернулась ко мне.
— Ты блефуешь. У тебя нет адвоката. Ты банкрот.
— Банкрот, но не дурак. Я знал, к кому еду.
Это был блеф. Чистейшей воды. Но она не знала этого наверняка. В ее глазах впервые мелькнул страх.
— Отдай телефон, — она шагнула ко мне, протягивая руку.
— Нет. Дай мне лекарство. Я знаю, оно у тебя есть. Ты не могла не оставить себе страховку на случай, если сама случайно хлебнешь.
Мы стояли друг против друга — два зверя в одной клетке.
— Ты не успеешь, — прошипела она.
— Тогда мы уйдем вместе.
Я схватил нож со стола.
— Давай, Людмила. Либо ты спасаешь меня, либо я забираю тебя с собой прямо сейчас.
Она смотрела на меня долго, оценивая шансы. Потом медленно полезла в карман фартука и достала маленький пузырек.
— Пей. Но если ты соврал про запись... я тебя из-под земли достану.
Я выхватил пузырек и выпил содержимое. Оно было горьким, как сама жизнь в этой деревне. Через десять минут сердце начало успокаиваться.
— Теперь убирайся, — сказала она, глядя в окно. — Дом продан. Завтра приедут новые хозяева.
— Я вернусь, Людмила. С полицией. С эксгумацией. Я добьюсь правды.
— Попробуй, — она улыбнулась своей страшной, красивой улыбкой. — В этой стране правда стоит дорого. А у тебя нет ни гроша.
Я вышел из дома, пошатываясь. На остановке уже стоял пазик. Я запрыгнул в него, не оглядываясь.
Деревня медленно исчезала за пеленой дождя.
Я выжил. Но я знал: за моей спиной осталась женщина, которая завтра встретит новых хозяев дома. И у них тоже будут сыновья. Или мужья.
Как вы считаете, сможет ли Артем доказать вину мачехи в городе, или в этой схватке «черная вдова» всегда будет на шаг впереди?