Есть такая расхожая фраза, которую любят употреблять те, кто «мыслит позитивно» (жуткая формулировка, у меня ассоциирующаяся со всяким финансовыми пирамидами): «Испытания нам даются не за что-то, а для чего-то». Это нивелирует религиозные догмы, включая закон кармы. А позитивисты этим не столько уходят от ответственности, сколько уходят от очень значимой категории, вопроса – «За что?»
Например, мы ищем ответ на вопрос: «За что хохлы ненавидят русских?»
Точно также можно спросить: «За что в Средневековье фанатики жгли рыжих женщин, называя их ведьмами?» «За что фашисты уничтожали русских?» «За что террористы убивают невинных?» Вопрос «За что?» очень важен и в повседневности. Люди пытаются придумать причины, но на мой взгляд главную из них отлично сформулировал русский классик в своей басне устами волка, обращающегося к ягненку: «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать». В животном мире в этом смысле все предельно просто – пищевая цепочка. Людям же часто нужны более замысловатые доказательства. Ни один тиран не признается – «Я убиваю людей лишь из собственной корысти, жажды власти или обогащения, я уничтожаю людей для самоутверждения». Тиран создает идею, которая, как любая ложь, легче вписывается в сознание толпы, чем правда.
Чтобы властвовать, чтобы преступать законы, чтобы идти вразрез со своей совестью (а она есть у каждого человека), чтобы, наконец, спать спокойно, необходимо аргументировать убийство, свое преступление. Нелюбовью – ненавистью. Обосновать свою ненависть, свое более высокое положение по отношению к другим, позволяющее распоряжаться их жизнью. Или имуществом.
Вор, чтобы воровать последнее у бедных, должен презирать тех, у кого ворует. Убийца, чтобы убивать, должен видеть в убитых врага. Он обязан ненавидеть, чтобы заглушить то человеческое, что в нем осталось. Он обязан для себя самого доказать свое превосходство – свою власть над чужой жизнью, свою правоту. Разумеется, ложью, потому что никто не в праве посягать на чужое.
«У сильного всегда бессильный виноват». Виноват в том, что он слаб, а значит с ним легко расправиться. Тоже самое с использованием человека, манипуляциями, зомбированием. Те, кто считает себя сильными, кто попробовал вкус крови и вошел во вкус власти, подсаживаются на слом слабых, как на наркотик. Больше власти – всегда больше крови (в прямом или переносном смысле). Убивая, преступник насыщается энергией убитого. И это не столько жажда крови (энергии), сколько самоутверждение убийцы, рост его эго – самости.
Почему простые хохлы чуть ли не поголовно стали мошенниками, наживающимися на простых россиянах? Выбирают слабейших – стариков, детей, неокрепшие молодые умы, горячие, так легко поддающиеся манипуляции, души, выбирают наивных, легковерных людей? Не почему – а за что! За границы дозволенного, которые определяются исключительно ложью, силой, насилием. Чем эти границы шире, тем сильнее безумие, выражающееся в том, что человек выходит и за рамки всего человеческого. Начав с русских стариков, хохол также легко однажды обманет и свою мать, и своего ребенка, ведь и родственные связи – это ограничения, рамки. Западные психологи на эту тему хорошо постарались, разрушая именно родственное.
Вопрос «За что?» в ситуации вора (преступника, убийцы) и его жертвы обращен не к жертве, а к преступнику, это его понимание безнаказанности. За его вседозволенность, за его самость, за его безграничность.
Хохлы, как уже многим ясно, воюют не за свои территории, они давно знают, что Новороссия - русская. Они воюют за свою вседозволенность и безнаказанность. Они воюют за свою беспредельность в ментальном смысле. Они воюют за «все можно, все разрешено».
На этом строится хохлятская государственность. Можно – лгать. Можно – воровать. Можно уничтожать слабых. А для этого их нужно ненавидеть. Это и в государственной политике, и в психологии, и в ментальности хохла считается одобряемым, похвальным, победным, это тешит его гордыню. Они считают себя в праве преступать человеческие законы. Их закон – беззаконие, которое превосходно олицетворяет Зеленский, преступивший любые нормы, ликующий, гордящийся своим «мне все дозволено».
Наркотики на столах у европейских лидеров, их сексуальные извращения, списки Эпштейна, явные угрозы, грязные ругательства в устах лидеров государств открыли окно Овертона, ящик Пандоры, ввели в норму отсутствие правил, законов, чести, морали. Сделали нормой насилие над детьми. Потому что публичные разговоры об этом – уже шаг к оправданию таких действий. Черный пиар – это тоже пиар, осуждение ведет последовательно к обсуждению, а обсуждение – к поиску оправданий. Оправдание – к норме.
А любовь, как сказано у ап. Павла, долготерпит, милосердствует, не осуждает, не судит, не ропщет, всё терпит и переносит. И у Матфея: «Не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую». Ягненок смиренно идет на заклание. Бедный смиряется с тем, что его в очередной раз обокрали. Жертвам хохломошенников не остается ничего, как смириться. Кому и ради чего такие жертвоприношения, если говорить в религиозном и мистическом ключе? И, если нет предела у лжи, жажды власти, нет предела у вседозволенности преступников, то когда наступает тот предел, когда у верующего лопается его долготерпение?
Каждый из нас, терпя несправедливость по отношению к себе, долго смирялся. Чем больше смирялся, тем бесправнее себя ощущал. Чем больше терпел, тем ниже падал в своих же собственных глазах (да и в глазах окружения). Чем больше давал, тем больше от него требовали. Чем больше терпел, тем больше провоцировал несправедливость по отношению к себе самому.
Терпение и несправедливость – взаимосвязаны. Преступник прощупывает почву – где предел терпению его жертвы? Так одна девушка, познакомившись со мной, говорила матом. Я терпела. Потом она взяла мой мобильник, зашла в мои соцсети. Я не хотела скандала, ссоры, смолчала. Потом она взяла еду из моей тарелки. Потом залезла в мою сумку. Девушка проверяла, где же кончится мое терпение и гле начнутся мои личные границы. А я не хотела портить отношения. И в итоге чуть не лишилась всего. Всегда начинается с малого. Стерпели мат, стерпели грубость, стерпели ложь, однажды дойдет до того, что от вас потребуют вашу жизнь. Потому что вашу личность уже уничтожили.
Терпение, как любое насилие над собой, разрушает личность, низводит ее до уровня беспомощности. Рано или поздно стокгольмский синдром парализует окончательно. Личность разрушается, у нее уже нет собственного мнения, желаний, теряется интерес к жизни, потому что своей жизни нет. Она полностью принадлежит другому. Она – только жертва. К этому приводит долготерпение. Франкл это хорошо описал на примере концлагерей. Это же самое происходило с советским обществом на его закате. Разрозненном в силу своей терпимости, молчаливого смирения, да и жертвенности.
«Бог терпел и нам велел» - в Библии нет такой формулировки, она появилась в языке русского крепостного крестьянства, когда женщины были вынуждены выкармливать своим молоком хозяйских псов, а их мужья прислуживали этим хозяевам с низко опущенной головой. И не крестьяне затеяли революцию, а те, весьма зажиточные интеллигенты, чьи семьи никогда не знали такого унижения.
Не стоит уходить в историю, искать правых и виноватых, мне интересно понять психологию как того, кто ликвидирует себя своим терпением, так и того, кто, рассуждая о высоких материях, выкармливал своих породистых щенков человеческим молоком. Тех, кто сейчас наживается на русских, желая им смерти (деятели культуры). Тех, кто считает себя выше человеческого…
Высшая раса, сливки общества, ощущение своего превосходства над другим всегда приводит к тирании, к фашизму. Ощущение своей бесспорной, безоговорочной правоты. Это мы актуально и ясно наблюдаем на примере деятелей искусства, которым реально позволено всё. Вчера он орал «Мы здесь власть», поливал грязью Россию, народ, президента, сегодня он – также на коне и у кормушки. За счет России, народа и президента. Нелогично, но жизненно. А вот реакция сознательной части русского народа более чем логичная: «Если вчерашний навальнист, нетвойнист, захохол остается у кормушки, значит, кормушка – захохлятская!» Испытываем несправедливость, плевки в душу, но терпим. Пока терпим, в нас будут плевать и вытирать о нас ноги. Нас будут ликвидировать.
Я уже не раз писала о том, что бойцы возмущены безнаказанностью и властностью тех, кто явно воюют против нас в той же культуре. Как сказала Наташа в своем интервью: «Ребята же не слепые, все прекрасно видят тоже. Некоторые ко мне так подходят и говорят: «Наташа, а за что мы тут стоим? Вот за что? Мы же видим, какое отношение к нам. Равнодушие общее. Не всех, конечно, но большинства. Они это все видят. «За что, — говорят, — мы стоим?»
Вопрос бойцов «За что мы стоим» равновелик вопросу «За что нас убивают?» Терпеть отсутствие ответа можно долго, прибегая к христианским посылам, но сейчас все чаще слышу аргументы, которые не работают в большой и честной войне: «За друга, который погиб на моих глазах. За погибшего мужа. За сына». Создается такая повязанность общей бедой, которая распространяется только на бойцов и их семьи.
И если хохлы точно знают, за что они воюют (за свою вседозволенность, безнаказанность, для них преступления – живая кровь для вампиров, ты виноват лишь в том, что хочется мне кушать, законы животного мира), то в русском обществе, как вижу, все сходится к долготерпению. К миру человеческому с одной стороны, но с другой – к античеловеческому жертвоприношению лучших, самых честных и добрых людей. Терпеливых, справедливых, да и милосердных.
Козел отпущения – терпелив. А жертвоприношение необходимо тем, кто считает себя сверхчеловеком. Это и детские жертвоприношения на острове Эпштейна тоже. И не я первая говорю и о русских как о козлах отпущения. Насилие в качестве жертвоприношения ведь есть в любой религии, а религии – это иерархичность. И глобалистский сатанизм – религия, оправдывающая насилие, требующая его.
Чтобы очиститься перед Богом, нужно принести ему жертву. В христианстве – себя в своем долготерпении. А в сатанизме – жертвоприношением слабых, тех, кто слабее и тех, кто терпит. Чтобы чувствовать себя молодцом, нужно лишь любую овцу назвать паршивой. Чтобы чувствовать себя правым, в праве совершать насилие, нужно утвердиться во мнении, что другие – паршивые овцы, которых так легко вести на заклание. Паршивые же…
«Жители России – холопы и рабы», по убеждению знаменитой певицы и народной в России артистки Пугачевой. Это убеждение открывает двери к любому насилию. И это громогласное утверждение артистки русские стерпели, как и не менее человеконенавистнические утверждения других деятелей российской культуры. В этом абзаце – сплошная самоликвидация русских.
Терпим – позволяем и провоцируем насилие над собой, уничтожение себя. Так чего же жалеть тех, кто культивирует своих тиранов?
Я много лет терпеливо смирялась с мучительным противоречием: с христианским милосердием, терпимостью к ненавидящим тебя и с последующей логичной, почти добровольной самоликвидацией. Я не могла это принять своим сердцем, да и совестью. Инстинкт самосохранения, также данный мне Богом, восставал против этого, а ап. Павел его подавлял.
Так было в моей собственной жизни. Я позволяла себя унижать, нарушать мои личные границы, игнорировать мои жизненно необходимые требования. И чем больше я жертвовала собой ради других, как мне казалось, близких, тем меньше я уважала себя саму, я теряла свою самооценку. Я становилась нулем. Без собственных потребностей, мнения и без сил. Я не понимала – зачем я, раз я уже все отдала, терпя и смиряясь. И когда я впервые заявила о своих человеческих правах, естественных желаниях, я вдруг почувствовала себя человеком. Личностью. В борьбе, в отстаивании своих интересов я ощутила свою и человечность. Именно это произошло со многими, когда началась СВО. Россия заявила о своих личных границах, правах, интересах. Но сейчас все скатилось в зад – в долготерпение.
За что русские терпят вседозволенность русофобов в культуре? За что смиряются с лицемерием и ложью? За что покладисто табунами и стадами идут на концерт собирательной Абрениной? За что и ради чего культивируют свое холопское смирение, терпя в своем кругу откровенных русофобов, засланных казачков, ждущих приказа заложить где-то в людном месте взрывное устройство?
Все устали от войны. Но кто хоть что-то сделал для того, чтобы она закончилась? С ужасом каждый день узнаю, что многие у нас ждут, что она закончится все равно как, пусть даже поражением России. Потому что у терпил нет родины. У терпил нет матери, отца. Нет ничего, за что терпила пошел бы сражаться.
А бойцы... Снова приведу слова Наташи: «Они вернутся, но с поломанной психикой. Я уже, если честно, сама как они стала. Когда я уволилась из госпиталя, была психологически подавлена сильно. Настолько была вымотана, что у меня начались панические атаки. В обществе я не могла [находиться]. Не могла находиться в большом скоплении людей. А что будет, когда все ребята вернутся? Многие из них, когда приезжают в отпуск сюда, уже не могут здесь находиться. Не находят себя здесь».
Не находят себя здесь, потому что, увидев то, что происходит здесь, не понимают – ЗА ЧТО? За что воевали?
Это факт. Воевать на фронте легче, чем смиряться с тем, что творится в нетвойняшном тылу. Честнее по отношению к себе и своим самым близким, возможно, уже погибшим.
Наш нетвойняшный тыл – это главное поражение России. Наш терпеливый, холопский тыл. Холоп для хохлов, которые сосут из него неустанно все, что можно высосать.