— Передай-ка мне хлеб, Максим. И не тот кусок, а горбушку. Ты же знаешь, я мягкое не люблю. Зубы надо тренировать, пока есть что тренировать.
Виктор Сергеевич произнес это, не отрываясь от пережевывания жесткого куска говядины, обильно политого майонезом. В квартире родителей стоял спертый, тяжелый запах жареного лука и старой полированной мебели, который, казалось, въелся даже в обои. Пятничный ужин здесь был не просто приемом пищи, а ритуалом, обязательной явкой с повинной, пропуск которой карался неделей телефонного молчания и обидными вздохами матери в трубку.
Максим послушно потянулся через весь стол, едва не окунув рукав рубашки в салатницу с оливье, и выудил именно ту корку, на которую указал отец. Ангелина молча наблюдала за этим. Ей всегда казалось странным, как тридцатилетний мужчина, начальник отдела логистики в крупной фирме, за этим столом моментально превращался в перепуганного школьника, боящегося получить двойку по поведению.
— Спасибо, сынок, — Виктор Сергеевич отломил кусок хлеба и, наконец, поднял тяжелый взгляд на невестку. — А ты чего, Геля, мясо не ешь? Мать старалась, с утра у плиты стояла. Или тебе наша простая еда не по вкусу? В ресторанах-то, небось, повкуснее кормят?
— Я ем, Виктор Сергеевич. Просто очень сытно, — ровно ответила Ангелина, ковыряя вилкой в серой массе картофельного пюре.
Она знала, что любой её ответ будет истолкован неверно. Скажешь «вкусно» — обвинят в лести. Скажешь «много» — обвинят в неуважении к труду свекрови. Поэтому она выбрала нейтралитет, стараясь не встречаться глазами с теткой Ларисой, которая сидела напротив и, прищурившись, сканировала внешний вид Ангелины, словно таможенник в поисках контрабанды.
— Сытно... — хмыкнула тетка Лариса, поправляя массивную брошь на груди. — В наше время, помню, ничего не оставляли. Всё до крошки съедали. А нынешние молодые — переборчивые. То им жирно, то им пресно. Максимка вон как наворачивает, любо-дорого глядеть. Мужику силы нужны.
Максим действительно ел быстро, почти не жуя, будто старался поскорее закончить с содержимым тарелки, чтобы получить разрешение выйти из-за стола. Но Ангелина знала, что просто так уйти не получится. Сегодня был важный день. Они полгода шли к этой сделке, экономили на всем, отказывали себе в развлечениях, чтобы собрать первоначальный взнос. Квартира в новом жилом комплексе на окраине города была их мечтой — маленькая, но своя, с видом на парк, а не на окна соседей.
Ангелина слегка толкнула мужа коленом под столом. Максим вздрогнул, поперхнулся компотом и, вытерев рот салфеткой, неуверенно начал:
— Пап, мам... Мы тут с Ангелиной хотели обсудить кое-что. Насчет понедельника.
Виктор Сергеевич отложил вилку. Звук металла о фарфор прозвучал в тишине как выстрел. Он медленно обвел взглядом присутствующих, задержавшись на сыне, потом перевел взгляд на жену, которая тут же перестала жевать, и, наконец, уставился в пространство перед собой.
— Насчет понедельника, говоришь? — переспросил он, хотя прекрасно знал, о чем речь. Максим звонил ему вчера и радостно докладывал о предстоящем подписании договора. — Ну, говори.
— Ну... мы с риелтором договорились на десять утра. Сделка по ипотеке. Я хотел спросить, сможешь ли ты нас отвезти? Или нам такси взять, чтобы машину не гонять? Там с парковкой сложно, центр всё-таки...
Максим говорил сбивчиво, его голос становился тише с каждым словом. Он почему-то начал оправдываться еще до того, как ему предъявили претензию. Ангелина почувствовала, как внутри нарастает холодное раздражение. Зачем он спрашивает? Это их деньги, их решение, их жизнь. Но Максим не мог ступить и шагу без одобрительного кивка главы клана.
Отец откинулся на спинку стула, от чего старое дерево жалобно скрипнуло. Он сложил руки на животе, переплетя пальцы, и посмотрел на сына с выражением усталого разочарования.
— Такси вам брать не придется, — веско произнес Виктор Сергеевич. — И меня гонять не нужно. Потому что никакой сделки в понедельник не будет.
В комнате повисла тяжелая пауза. Слышно было только, как в углу тикают настенные часы, отмеряя секунды растерянности. Ангелина замерла с вилкой в руке. Она посмотрела на мужа, ожидая, что он рассмеется, скажет, что отец шутит, или возмутится. Но Максим лишь опустил плечи и уставился в скатерть, словно изучая пятно от соуса.
— Как это не будет? — голос Ангелины прозвучал громче, чем она планировала. — У нас одобрение банка действует последнюю неделю. Задаток внесен. Квартира отличная, цена зафиксирована. Виктор Сергеевич, вы о чем?
Свекор даже не повернул головы в её сторону. Он продолжал смотреть на сына, игнорируя невестку, как пустое место.
— Максим, я же тебе говорил, — менторским тоном произнес он. — Я посмотрел документы, которые ты мне скинул. Почитал отзывы. Район — дрянь. Там раньше болота были, фундамент поплывет через пять лет. Контингент там — одни приезжие да маргиналы. Ты хочешь, чтобы мои внуки росли в гетто?
— Пап, но там метро строят... — слабо пискнул Максим. — И парк рядом... И застройщик надежный...
— Застройщик сегодня надежный, а завтра в бегах! — рявкнул отец, ударив ладонью по столу так, что подпрыгнули ложки. — Ты меня слушать будешь или своих менеджеров ушлых? Я жизнь прожил, я знаю, как дела делаются. Не для того мы копейку берегли, чтобы ты её в бетонную коробку посреди болота закопал. Я запрещаю.
Ангелина почувствовала, как кровь приливает к лицу. Слово «запрещаю» резануло слух.
— Это наши деньги, Виктор Сергеевич, — твердо сказала она, глядя прямо в тяжелое, мясистое лицо свекра. — Мы копили их два года. Мы выбрали этот вариант. Нам там жить, а не вам.
Тетка Лариса громко втянула воздух, словно увидела кощунство в храме. Свекровь испуганно прижала руку к груди. Виктор Сергеевич медленно, очень медленно повернул голову к Ангелине. В его глазах не было злости, только холодное, брезгливое удивление, будто с ним заговорила табуретка.
— Ваши деньги? — переспросил он с усмешкой. — Максим, объясни своей жене, что в этой семье «я» — последняя буква в алфавите. Деньги у вас есть, потому что Максим работает на хорошей должности. А на должность эту его устроил мой старый армейский друг. Так что не надо тут «мыкать».
— При чем тут это? — Ангелина сжала кулаки под столом. — Мы семья. Мы приняли решение. Максим, скажи хоть слово!
Она повернулась к мужу, ища поддержки, ища того мужчину, с которым она до ночи выбирала планировки и мечтала, как расставит мебель. Но вместо него увидела сутулую фигуру человека, который больше всего на свете хотел исчезнуть.
— Геля, ну... папа дело говорит, — пробормотал Максим, не поднимая глаз. — Он в строительстве разбирается. Может, правда, не стоит торопиться? Район и вправду... далековато.
— Вот и умница, — удовлетворенно кивнул Виктор Сергеевич, снова берясь за вилку. — Послушный теленок двух маток сосет. А деньги, раз уж они на руках, применим с умом. Я тут посчитал: на даче веранду перестилать надо, да и баню давно пора расширять. Сруб гниет. Вот туда и вложим. Для здоровья полезно, и недвижимость, опять же, в цене вырастет. Всё в семью, всё в дом.
Ангелина смотрела на жующего свекра, на кивающую тетку, на безмолвного мужа, и понимала: её только что ограбили. Без ножа и пистолета, прямо за обеденным столом, под разговоры о семейных ценностях.
Ужин продолжался, словно ничего не произошло. Виктор Сергеевич, объявив о судьбе миллионных накоплений, вернулся к своей котлете с видом человека, который только что спас неразумных детей от прыжка в пропасть. Свекровь, Тамара Ивановна, засуетилась, подкладывая сыну в тарелку еще один кусок мяса, будто пытаясь едой заткнуть любую возможность возражения.
Ангелина сидела прямо, положив руки на колени. Она чувствовала, как под пальцами сминается ткань брюк. В голове пульсировала одна мысль: это не просто наглость, это спланированная операция. Они обсуждали это без неё. Они всё решили, пока она выбирала шторы в новую квартиру, которой никогда не будет.
— Максим, — тихо произнесла она, не глядя на свекра. — Посмотри на меня.
Муж, усердно пережевывающий жилистый кусок, замер. Он скосил глаза, но головы не повернул. В его позе читалось желание провалиться сквозь старый паркет, лишь бы не отвечать на вопросы.
— Когда ты согласился? — её голос был спокойным, почти механическим, но в этой тишине он прозвучал громче крика. — Вчера? Позавчера? Когда ты успел переписать наши планы?
— Геля, ну чего ты начинаешь? — Максим наконец отложил вилку и виновато улыбнулся, как нашкодивший пес. — Отец вчера звонил... Мы просто прикинули варианты. Ну правда, ипотека сейчас — это кабала. А дача — это родовое гнездо. Там воздух, природа...
— Родовое гнездо, — повторила Ангелина, пробуя слова на вкус. Они горчили. — Значит, наши деньги пойдут на баню для твоего папы. А мы продолжим жить в съемной «однушке» с текущими трубами?
Тетка Лариса, до этого момента занятая выуживанием оливок из салата, громко фыркнула и промокнула губы бумажной салфеткой. Её маленькие глазки-пуговки с интересом буравили Ангелину.
— Ты, деточка, неблагодарная, — елейным голосом пропела она. — Тебе семья предлагает вложение в будущее, в недвижимость, а ты нос воротишь. Съемная квартира — это временно. А земля — это навсегда. К тому же, Витя правильно решил: сейчас строиться надо, пока сезон. Материалы дорожают.
Лариса сделала паузу, отпила из бокала домашнего вина и, хищно улыбнувшись, продолжила:
— Кстати, раз уж мы всё решили с баней, то вопрос с отпуском тоже утрясли. Я тут посмотрела цены на билеты... Ужас просто! Зачем кормить чужих людей?
Ангелина почувствовала, как холодок пробежал по спине. Она медленно перевела взгляд на мужа. Максим вдруг очень заинтересовался узором на скатерти, начав крошить хлебный мякиш.
— Какой вопрос с отпуском? — спросила Ангелина, чувствуя, как внутри натягивается струна. — У нас билеты в Турцию на четырнадцатое число. Отель забронирован. Максим, ты о чем молчишь?
— Ой, да какая Турция! — перебила её Лариса, махнув рукой с массивным перстнем. — Там сейчас жара, инфекции, грязь. Мы тут посоветовались и решили: раз уж стройка намечается масштабная, Максимка нужен отцу здесь. Руки мужские нужны. Бревна таскать, фундамент лить — не нанимать же шабашников, когда сын здоровый есть? Экономить надо, копейка рубль бережет.
Виктор Сергеевич одобрительно крякнул, вытирая усы.
— Лариса дело говорит. Отпуск Максиму я уже согласовал с начальством, перенесли на июль, как раз под завоз бруса. Он парень крепкий, спина здоровая, поработает на благо семьи. А ты, Ангелина, тоже без дела сидеть не будешь. Матери помощь нужна: закатки крутить, работяг кормить, на огороде жука травить. Свежий воздух, свои овощи — чем тебе не курорт?
Ангелина смотрела на этих людей и не узнавала их. Или, наоборот, впервые видела их настоящие лица. Они не просто отменили покупку квартиры. Они распорядились их свободным временем, их отдыхом, их силами, как крепостными душами.
— То есть... — Ангелина говорила медленно, стараясь, чтобы голос не сорвался. — Вы хотите сказать, что мой муж вместо отдыха на море, на который он пахал весь год, поедет батрачить на вашу дачу? А я должна стоять у плиты и обслуживать вашу стройку?
— Не батрачить, а помогать отцу! — возмутилась свекровь, всплеснув руками. — Как у тебя язык поворачивается такое говорить? Это же для общего блага! Вы же потом сами туда с детьми приезжать будете!
— Максим, — Ангелина снова обратилась к мужу, игнорируя старших. — Ты знал? Ты знал, что мы никуда не летим?
Максим поднял на неё глаза. В них было столько страха и покорности, что Ангелине стало физически тошно.
— Гель, ну тетя Лариса права... — забормотал он, нервно теребя пуговицу на рубашке. — Билеты сдать можно, там штраф небольшой. А отцу помощь нужна. Он же не молодой уже, спина больная. Мы потом съездим, осенью может быть... Или зимой. Ну чего ты завелась? Дача — это же классно. Шашлыки пожарим вечером...
— Шашлыки... — Ангелина усмехнулась. Это была не веселая усмешка, а гримаса боли. — Ты даже не спросил меня. Ты просто позволил им отменить наш отпуск. Мой отпуск.
— А чего тебя спрашивать? — встрял Виктор Сергеевич, наливая себе еще вина. — Ты жена, должна за мужем следовать. Куда иголка, туда и нитка. Мы на семейном совете решили, что так будет рациональнее. Нечего деньги по заграницам разбазаривать, когда у отца забор падает. Ишь, фифы какие пошли! На море ей захотелось! На грядке загоришь не хуже, и пользы больше будет.
Он говорил это с такой уверенностью в своем праве распоряжаться чужими жизнями, что у Ангелины перехватило дыхание. Она вдруг отчетливо увидела своё будущее. Через год «семейный совет» решит, когда ей рожать. Через два — как назвать ребенка. Через пять — где ему учиться. А Максим будет сидеть рядом, кивать и говорить: «Геля, ну папа же лучше знает».
— Значит, билеты сдать? — уточнила Ангелина ледяным тоном.
— Конечно сдать! — радостно подхватила Лариса. — И деньги, кстати, за билеты тоже отцу передайте. На цемент не хватает. Там смета выросла, я смотрела.
В комнате повисла тишина. Слышно было только, как муха бьется о стекло, пытаясь вырваться на свободу. Ангелина медленно отодвинула тарелку с нетронутой едой. Она чувствовала, как внутри неё поднимается волна холодной, расчётливой ярости. Страх исчез. Жалость к мужу испарилась. Осталась только брезгливость и четкое понимание того, что этот спектакль пора заканчивать.
Она посмотрела на свои руки. Обручальное кольцо казалось чужеродным предметом, кандалами, которые она носила добровольно.
— Максим, — сказала она очень тихо. — Ты правда считаешь, что это нормально? Что твоя тетка решает, где мы проведем отпуск? Что твой отец решает, где мы будем жить?
— Ангелина, прекрати истерику! — рявкнул Виктор Сергеевич, ударив кулаком по столу. — Не позорь мужа! Сказано — на дачу, значит, на дачу! Разговор окончен! Ешь давай, остыло всё!
Но Ангелина уже не слушала. Она медленно встала из-за стола. Стул с противным скрежетом проехался по паркету, заставив всех вздрогнуть. Это был звук начала войны.
Скрежет стула о паркет прозвучал в душной комнате как звук затвора. Виктор Сергеевич на секунду замер с вилкой у рта, с которой свисал кусок маринованного огурца, и нахмурил кустистые брови. Его лицо, красное от сытной еды и выпитого вина, выражало не гнев, а скорее недоумение барина, у которого вдруг заговорила дворовая девка.
— Сядь, — коротко бросил он, не повышая голоса, но с таким нажимом, от которого Максим обычно вжимал голову в плечи. — Мы еще не закончили. Десерт будет. Мать пирог испекла.
— Я сыта, Виктор Сергеевич. И пирогами, и вашими советами, — Ангелина стояла ровно, глядя на сидящих сверху вниз. Это изменение ракурса вдруг придало ей сил. Сверху было отлично видно лысину свекра, суетливые руки свекрови и испуганную, сгорбленную спину собственного мужа.
— Ты посмотри на неё, Витя, — подала голос тетка Лариса, поджимая губы так, что они превратились в тонкую нитку. — Характер показывает. Мы к ней со всей душой, в семью приняли, жизни учим, а она нос воротит. Максим, ты мужик или кто? Уйми свою жену. Она нам аппетит портит.
Максим дернулся, словно его ударили током. Он медленно поднял на Ангелину глаза, полные мольбы и паники. В этом взгляде читалась одна просьба: «Замолчи, сядь, потерпи, не делай мне больно». Он боялся не развода, он боялся гнева отца.
— Геля, пожалуйста... — прошептал он, протягивая к ней руку, испачканную в масле. — Ну чего ты завелась? Сядь. Папа прав, обсудим всё спокойно. Зачем скандалить?
Ангелина брезгливо отстранилась от его руки. Это прикосновение сейчас казалось ей чем-то грязным, словно к ней тянулся не любимый человек, а чужой, липкий страх.
— Спокойно? — переспросила она, и в её голосе зазвенела сталь. — Ты называешь это спокойствием? Твои родственники только что растащили наше будущее на доски для бани и грядки с огурцами, а ты предлагаешь мне есть пирог?
— Не наше, а общее! — рявкнул Виктор Сергеевич, бросая вилку на тарелку. Звон фарфора заставил Тамару Ивановну вздрогнуть. — В этой семье нет «твоего» и «моего». Есть интересы клана! И если клану нужна баня, значит, все скидываются на баню. Ты, девочка, видно, не поняла, куда попала. Здесь демократии нет.
— Я прекрасно поняла, куда попала, — Ангелина обвела взглядом комнату: старый сервант с хрусталем, который нельзя трогать, ковер на стене, тяжелые портьеры, не пропускающие воздух. — Я попала в секту. Где божество — это ваше эго, Виктор Сергеевич. А мы — просто расходный материал.
— Как ты смеешь?! — взвизгнула Лариса, привставая. — Да мы для вас!.. Да отец ночей не спал, думал, как лучше!
— Лучше для кого? — Ангелина жестко перебила её, не давая вставить привычные манипулятивные фразы. — Максим, помнишь, как мы выбирали машину? Ты хотел седан, помнишь? Красную «Мазду». Ты мечтал о ней два года. А на чем ты ездишь? На сером универсале, потому что твой папа сказал, что в него рассада лучше влезает. Ты хоть раз возил рассаду? Нет. Возит он. А кредит платишь ты.
Максим опустил глаза. Его лицо пошло красными пятнами. Он помнил. Он ненавидел этот универсал, в котором чувствовал себя пятидесятилетним дачником, но каждый раз, садясь за руль, убеждал себя, что отец просто практичнее.
— А зимняя резина? — продолжала Ангелина, повышая голос, но не срываясь на крик. Она била фактами. — Ты хотел брать шипованную, хорошую. Что сказал «семейный совет»? «Дорого, переплачиваешь за бренд». Папа нашел тебе «отличную китайскую», у знакомого на складе. Мы зимой чуть не улетели в кювет на трассе, потому что она дубовая! Ты тогда промолчал. Ты сказал: «Ну, бывает, лед скользкий». Ты чуть не убил нас, потому что побоялся обидеть папу отказом!
— Прекрати! — Максим ударил ладонью по столу, но вышло жалко и неубедительно. — Не трогай отца! Он разбирается в технике!
— Он разбирается в том, как сломать тебя, Максим, — Ангелина смотрела на мужа с жалостью, которая была хуже ненависти. — Ты не живешь. Ты выполняешь функции. Функция «привезти», функция «дать денег», функция «послушать и кивнуть».
Виктор Сергеевич медленно наливался багровым цветом. Желваки на его скулах ходили ходуном. Он не привык, чтобы в его доме, за его столом, кто-то смел открывать рот без разрешения.
— Пошла вон, — прошипел он, глядя на невестку тяжелым, свинцовым взглядом. — Чтобы духу твоего здесь не было. Истеричка. Максим, завтра же подавай на развод. Нам такая дрянь в роду не нужна. Найдем тебе нормальную, деревенскую, смирную.
Максим сидел, ссутулившись, разглядывая узор на тарелке. Он молчал. Он снова ждал, когда за него всё решат.
Ангелина усмехнулась. Эта тишина мужа стала последней каплей, переполнившей чашу её терпения. Она поняла, что больше не может находиться в этом театре абсурда ни секунды. Но уйти молча — значило бы признать их победу.
— Ты даже сейчас молчишь, — сказала она мужу, и в голосе её звучало ледяное презрение. — Тебе приказывают развестись, а ты молчишь. Тебе приказывают, как жить, а ты киваешь.
Она сделала глубокий вдох, набирая в легкие прокуренный, спертый воздух этой квартиры, чтобы выдохнуть его вместе с последними словами, которые жгли ей горло.
— Мы собирались брать ипотеку, но твой отец запретил, потому что не одобрил район, и ты послушался! Мы живем по указке «семейного совета», где у меня нет права голоса! Я узнаю о том, что мы не едем в отпуск, от твоей тетки! Живи со своим табором, а я хочу быть хозяйкой своей судьбы! – заявила жена мужу, глядя ему прямо в глаза.
— Ты пожалеешь, — просипел Виктор Сергеевич, пытаясь встать, но ноги его плохо слушались от гнева и выпитого. — Приползешь еще. Кому ты нужна, разведенка? Мы Максиму квартиру не дадим, и ты на улице останешься!
— Это вы не поняли, — Ангелина взяла свою сумку, висевшую на спинке стула. Движения её были спокойными и четкими. — Я не на улице останусь. Я останусь на свободе. А вы останетесь в своей банке с пауками.
— Максим! — взвизгнула Лариса, видя, что ситуация выходит из-под контроля. — Не пускай её! Пусть извинится! Пусть в ногах у отца валяется! Ишь, цаца какая! Хозяйка судьбы! Твоя судьба — мужу ноги мыть и воду пить!
Максим поднял голову. В его глазах стояли слезы бессилия. Он смотрел на жену, красивую, гневную, чужую, и понимал, что она права. Каждое её слово было правдой, от которой он прятался за широкой спиной отца всю жизнь. Но привычка подчиняться была сильнее любви. Сильнее самоуважения.
— Геля, ты перегибаешь... — выдавил он из себя, снова предавая её, в сотый, в тысячный раз. — Нельзя так с родителями. Извинись. Ради нас. Мы же семья.
— У тебя нет семьи, Максим, — Ангелина закинула сумку на плечо. — У тебя есть хозяева. И ты — их любимая собачка. Только я на поводке ходить не умею.
Она развернулась и пошла к выходу из комнаты, чувствуя спиной три пары ненавидящих глаз и одну пару — пустых, растерянных, принадлежащих человеку, которого она когда-то любила. За спиной начался шум: голос свекрови, пытающейся успокоить мужа, визгливые проклятия тетки и тяжелое дыхание патриарха, чей авторитет впервые дал трещину. Но Ангелина знала, что у неё остался еще один, последний козырь. Тот, который превратит этот семейный ужин в настоящую катастрофу.
Ангелина вышла в прихожую. Там пахло старой обувью и нафталином — запахом, который всегда казался ей запахом застоя, запахом людей, боящихся выбросить что-то старое ради чего-то нового. Она сняла с вешалки свой плащ. Руки не дрожали. Наоборот, движения были пугающе точными, словно она репетировала этот уход годами.
Из комнаты доносилось тяжелое сопение Виктора Сергеевича и приглушенное бормотание тетки Ларисы, которая, видимо, уже начала подсчитывать моральный ущерб от испорченного ужина. Максим так и не вышел за ней. Он остался там, в безопасном коконе родительского гнева, где быть жертвой было привычнее и уютнее, чем быть мужчиной.
Ангелина уже взялась за ручку входной двери, когда услышала шаркающие шаги. В коридор выглянул свекор. Его лицо было багровым, галстук сбился набок, а в глазах плескалась смесь злобы и торжества победителя, который только что выгнал врага со своей территории.
— Ну что, нагулялась, «хозяйка»? — прохрипел он, опираясь плечом о косяк. — Иди, иди. Только помни: назад дороги нет. Квартиру я на Максима запишу, когда он умную бабу найдет. А ты останешься с голой... с тем, с чем пришла. Ни копейки не получишь.
Ангелина медленно обернулась. Она посмотрела на этого грузного, уверенного в своей безнаказанности человека, и на губах её появилась тонкая, злая улыбка. Она вспомнила, как Максим вчера вечером, стараясь не смотреть ей в глаза, просил перевести все накопления на его счет «для удобства сделки». Она тогда сказала, что сделает это утром.
— Виктор Сергеевич, — её голос прозвучал звонко в узком коридоре, заставив выглянуть и Максима, и тетку Ларису. — Вы, кажется, что-то упустили в своей блестящей бухгалтерии.
— Чего я упустил? — набычился свекор. — Деньги у сына на карте. Завтра же снимем и бригаде отдадим. Сруб уже заказан, задаток внесен.
— Максим, — Ангелина перевела взгляд на мужа, который жался за спиной отца, словно пятилетний ребенок. — Ты ведь не сказал папе, да? Ты побоялся расстроить его раньше времени?
Максим побледнел. Его лицо приобрело цвет несвежей овсянки. Он начал хватать ртом воздух, понимая, к чему она ведет.
— О чем не сказал? — насторожилась Лариса, чуя неладное. В вопросах денег у неё был нюх, как у акулы на кровь.
— О том, что на карте у Максима только его зарплатные накопления, — спокойно, с расстановкой произнесла Ангелина. — Моя часть — те самые два с половиной миллиона, которые я копила, продавая свою добрачную студию и работая на двух проектах, — остались при мне. Я не перевела их вчера. Чуйка сработала.
В коридоре повисла тишина, но не та, что была за столом. Это была тишина перед взрывом. Виктор Сергеевич медленно повернул голову к сыну. Его шея налилась кровью так, что казалось, воротник рубашки сейчас лопнет.
— Максим? — тихо, угрожающе спросил он. — Это правда? Ты сказал, что вся сумма у тебя. Я заказал лес под полную смету. Я людей нанял!
— Пап, я... я думал, она переведет... она обещала... — заблеял Максим, вжимаясь в стену. — Я не знал... Папа, не кричи...
— Ты не знал?! — рявкнул Виктор Сергеевич так, что задребезжало стекло в двери. — Ты идиот?! Ты голодранец! Ты понимаешь, что мы теперь должны неустойку платить?! Чем ты платить будешь? Своими грошами?
— А вы, Лариса, — Ангелина переключила внимание на тетку, наслаждаясь эффектом. — Вы же билеты наши сдать хотели? Сдавайте. Только деньги за них придут на мою карту, потому что покупала их я. Так что ни цемента, ни халявных денег на ваши грядки не будет.
Тетка Лариса схватилась за сердце, картинно закатывая глаза.
— Ворюга! — взвизгнула она. — Обобрала парня! Витя, ты слышишь? Она же нас по миру пустила! Это семейные деньги! Отдай!
— Это мои деньги, — жестко отрезала Ангелина. — И я забираю их в свою новую жизнь. А вы оставайтесь со своим «родовым гнездом», которое вам теперь не на что ремонтировать.
Виктор Сергеевич, забыв о невестке, набросился на сына. Он схватил тридцатилетнего мужчину за грудки и начал трясти, как тряпичную куклу.
— Ты, слизняк! — орал он, брызгая слюной в лицо Максиму. — Ты даже бабу свою проконтролировать не смог! Я тебе доверил бюджет! Я перед мужиками похвастался, что стройку начинаю! Ты меня опозорил! Ты ничтожество!
Максим не сопротивлялся. Он только мотал головой, позволяя отцу унижать себя, как делал это всю жизнь. Он даже не смотрел в сторону жены. В этот момент Ангелина поняла, что ей не жаль его. Совсем. Жалость умерла где-то между салатом оливье и отменой отпуска. Перед ней был не муж, а просто функция, которая сломалась и теперь подлежала утилизации собственными создателями.
— Не смей уходить! — заорала свекровь, выбегая в коридор и пытаясь схватить Ангелину за рукав. — Ты должна отдать! Мы же рассчитывали! У нас крыша течет! Совести у тебя нет!
Ангелина резко дернула рукой, освобождаясь от цепких пальцев Тамары Ивановны.
— Совесть, Тамара Ивановна, это товар штучный. У вас в семье он давно закончился, — холодно бросила она.
Она открыла дверь. С лестничной площадки пахнуло прохладой и свободой. За спиной бушевал скандал, который набирал обороты. Виктор Сергеевич уже не выбирал выражений, называя сына дебилом и неудачником. Тетка Лариса причитала о потерянных миллионах. Максим что-то скулил в свое оправдание, окончательно теряя человеческий облик.
Ангелина переступила порог. Она не стала хлопать дверью. Она закрыла её медленно, аккуратно, отсекая от себя этот чужой, больной мир. Последнее, что она услышала перед тем, как замок щелкнул, был звук глухого удара и жалобный вскрик Максима. Кажется, воспитательный процесс перешел в активную фазу.
Она вызвала лифт. В зеркале кабины отразилась молодая женщина: бледная, с размазанной помадой, но с абсолютно ясными глазами. В сумочке лежал телефон, на котором уже высвечивались пропущенные звонки от мужа. Ангелина достала его, провела пальцем по экрану и нажала «Заблокировать контакт». Затем открыла банковское приложение, убедилась, что все счета на месте, и нажала кнопку первого этажа.
Лифт плавно пошел вниз, унося её прочь от «семейного совета», который теперь пожирал сам себя, лишенный внешней подпитки. Внизу её ждало такси, которое она вызвала еще за столом, когда поняла, что этот ужин станет последним. Впереди была пустота, неизвестность и съемная квартира, но впервые за пять лет эта пустота не пугала. Она принадлежала только ей…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ