Лили проснулась от солнца, пробивающегося сквозь иллюминатор. Полдень. Она нежилась в постели ещё несколько мгновений, прокручивая в памяти прошлую ночь. Его руки в её волосах. Его губы на её плечах. Его шёпот, когда они уже почти засыпали, прижавшись друг к другу на узкой койке: «я никуда тебя не отпущу».
Она улыбнулась и подбежала к маленькому окошку, выглядывая на палубу. Даниэль стоял там, отдавая распоряжения матросам. Солнце блестело в его тёмных волосах, ветер трепал рубаху. Он готовил корабль к отплытию. К их пути. Вместе.
Счастливая, Лили подпрыгнула с места и подбежала к зеркалу, чтобы пригладить волосы. Она напевала какую-то мелодию — не магическую, не зовущую, просто песенку, которая родилась сама собой от переполнявшего её счастья.
И вдруг в отражении, за её спиной, проявились они.
Белые глаза. Пустые, немигающие, смотрящие прямо из глубины зеркального стекла.
— Сегодня, — голос Мары прозвучал тихо, но каждый удар сердца Лили отдавался в её висках. — Последний срок.
Лили отшатнулась, врезавшись спиной в стену. Сердце бешено заколотилось, ломая только что царившую идиллию. Страх мгновенно сменился яростью — такой горячей, такой отчаянной, что она сама не узнала свой крик.
— НЕТ!
Она схватила первое, что попалось под руку — тяжёлый медный подсвечник — и со всей силы обрушила его на зеркало. Стекло брызнуло осколками, со звоном рассыпаясь по полу. В тишине каюты этот звук показался оглушительным.
— Не смейте! — закричала Лили в пустоту, в осколки, в море за стенами. — Не смейте мне указывать! Вы сами изгнали меня! Вы оставили меня умирать! Я заслужила это счастье! Слышите? ЗАСЛУЖИЛА!
Она тяжело дышала, стоя посреди каюты, и только когда гнев немного отпустил, почувствовала жгучую боль в ноге. Опустив взгляд, увидела: крупный осколок зеркала торчал из её ступни, и по полу растекалась алая лужица крови.
Дверь распахнулась.
— Лили! — Даниэль влетел в каюту, мгновенно оценив разбитое зеркало, её бледность, кровь. — Что случилось? Ты порезалась?
Он подхватил её на руки, усаживая на койку, и уже опускался на колени, чтобы осмотреть рану, но Лили схватила его за плечи.
— Всё хорошо, — выдохнула она, заставляя себя улыбнуться. — Я просто... неуклюжая. Зеркало упало. Разбилось. Я оступилась.
Даниэль поднял на неё взгляд — встревоженный, но мягкий. Он видел её дрожащие руки, её лихорадочный блеск в глазах. Он коснулся ладонью щеки девушки.
— Это не просто "зеркало упало", — тихо сказал он. — Кошмары? Опять?
Она не могла сказать правду, поэтому лишь кивнула, пряча взгляд.
— Тш-ш, — он притянул её к себе, обнимая, гладя по спине. — Прошлое мучает тебя. Но я здесь. Я помогу тебе справиться с чем угодно. Слышишь? Мы справимся вместе.
Лили зарылась лицом в его плечо, вдыхая знакомый запах его кожи и соли. Она чувствовала, как стучит его сердце — ровно, сильно, надёжно. И от этого хотелось плакать. Потому что она знала то, чего не знал он.
Старейшины не шутят. Они не оставят её. Они убьют его. Убьют её. Настигнут, где бы они ни были. Может быть, сейчас, в открытом море, они станут лёгкой добычей. Может быть, завтра. Может быть, через неделю.
Но, чёрт возьми, она должна попробовать.
— Мы скоро отплываем, — сказал Даниэль, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. — Сразу после завтрака. Идём?
Он протянул руку. Лили взяла её, чувствуя, как тепло его ладони разливается по всему телу, давая хоть и ложное, но такое нужное сейчас успокоение.
***
Завтракали они на палубе, под ярким солнцем, глядя, как матросы готовят корабль к отплытию. Лили почти не притронулась к еде — кусок в горло не лез. Она смотрела на берег Сицилии, на золотые холмы, на белые домики, на синее небо. А потом перевела взгляд на море.
Вот он — её дом. Или то, что было домом тысячи лет.
Корабль отчалил. Ветер надул паруса, и корабль плавно заскользил прочь от берега. Лили стояла, вцепившись руками в деревянные перила, и смотрела, как удаляется земля. Как меняется цвет воды. Как проплывают тени чего-то или кого-то — может быть, рыб, может быть, чего-то большего.
Она мысленно прощалась.
Простите, сёстры. Прости, Одри, что не дала себя поймать с той звездой. Прости, Илва, что не научила тебя плести косы из водорослей так, как умела только я. Простите, Старейшины, что не оправдала надежд.
Она сжала в пальцах кулон — чёрную жемчужину на тонкой цепочке, единственное, что осталось от её морской жизни. Амулет, который всегда был тёплым, когда рядом была добыча, сейчас был ледяным.
Я люблю его. Я выбрала его. Простите, если можете. И прощайте.
Лили расстегнула цепочку, занесла руку над водой и разжала пальцы. Кулон мелькнул на солнце и беззвучно исчез в волнах.
— Что это было? — раздался за спиной голос Даниэля, который бесшумно подкрался к ней.
— Прощаюсь с прошлым, — улыбнулась Лили. — Оно мне больше не нужно.
Он подошёл, встал рядом, обнял её за талию, и вместе они смотрели, как тает вдали берег Сицилии.
***
Вечер опустился на море тихо и незаметно. Солнце медленно погружалось в воду, окрашивая небо и волны в сотни оттенков — от нежно-розового до глубокого пурпура. Лили сидела на палубе, прижавшись спиной к груди Даниэля, укрытая его курткой. Его руки обнимали её, дыхание согревало макушку.
— Красиво, — прошептала она.
— Ты красивее, — отозвался он, касаясь губами её виска.
Лили закрыла глаза, позволяя себе поверить, что так будет всегда. Что они доплывут куда-то, где нет Старейшин, нет долга, нет крови на руках. Что они просто будут — он и она, вдвоём, против всего мира.
Но это было бы слишком просто.
Она началась где-то глубоко внутри, в костях, и рванулась наружу, разрывая каждую клетку тела. Боль. Лили вскрикнула и выгнулась в его руках, чувствуя, как по лицу, по ногам, по рукам пробегает огонь.
— Лили? — Даниэль испуганно разжал объятия. — Что с тобой?
Она посмотрела на свои руки и в ужасе отшатнулась. Между пальцами проступала тонкая перепонка, кожа набухала, формируя что-то новое. Или хорошо забытое старое. Появлялись плавники. Она задрала штанину — икры покрывались чешуёй, мелкой, фиолетово-красной, пробивающейся сквозь человеческую кожу.
— Нет... — выдохнула она. — Нет, только не сейчас, пожалуйста...
— Лили, что случилось? — голос Даниэля дрогнул. Он поднялся на ноги, глядя на неё расширенными глазами. Не зная, что делать от испуга.
Она не могла ответить. В голове зазвучал голос — не Мары, не Тины, а словно всех троих вместе:
— Ты выбрала свой путь. Ты предала свою природу и род. Теперь природа отвергает тебя.
Боль стала невыносимой. Лили рванулась прочь, вбежала в каюту и захлопнула дверь, навалившись на неё всем телом. Хлипкий засов — единственная преграда между ней и Даниэлем. Между её человеческой жизнью и тем, во что она превращалась.
— Лили! Открой! — его кулаки забарабанили по двери. — Что происходит? Что с тобой?
Она зарыдала, прижимая руки к лицу, но ладони уже были не те — между пальцами были тонкие перепонки. Она подбежала к осколку зеркала, всё ещё торчащему в раме, и заглянула в него.
Вокруг глаз кожа покрывалась мелкими чешуйками. Скулы заострились, принимая ту хищную, совершенную форму, что была у неё в море. Губы бледнели. А внизу, ткань штанов разрывалась, потому что ног больше не было.
Вместо них рос хвост.
Фиолетово-красный, переливчатый, прекрасный и чудовищный одновременно. Её гордость. Её проклятие.
— Нет, — шептала она, глядя на своё отражение. — Нет, я не хочу... я выбрала его... я люблю его...
Дверь затрещала под напором. Даниэль был силён, и хлипкий засов долго не продержится. Лили подняла руку, призывая магию ветра, чтобы удержать дверь. Воздух уплотнился, создавая невидимую преграду, но она чувствовала, что этого недостаточно. Хвост тяжело бил по полу, натыкаясь на осколки зеркала.
— ЛИЛИ!
Дверь слетела с петель, впуская в каюту Даниэля.
Он замер на пороге.
Его взгляд медленно прошёлся по ней — по чешуе на лице, по перепонкам между пальцами, по хвосту, извивающемуся на залитом кровью полу. И в этом взгляде Лили увидела всё и разом: шок, неверие, ужас. А потом — осознание.
Он понял. Он всё понял.
— Ты... — голос его сел, превратился в хрип. — Ты одна из них. Ты сирена. Ты... ты та, кто убивает. Та, кто забрала моего отца. Риваля. Ты...
Он сделал шаг назад, споткнувшись о порог.
— Даниэль, — Лили протянула к нему руки — одна всё ещё человеческая, вторая уже покрытая чешуёй. — Пожалуйста, послушай. Я не хотела... я не убивала их... я клянусь, я не знала...
— Не знала? — в его голосе зазвучали стальные нотки. — Ты спала со мной. Ты позволила мне любить тебя. Ты... ты всё это время была чудовищем.
Слово ударило сильнее любой физической боли.
— Я не чудовище, — прошептала Лили, чувствуя, как по щекам текут слёзы. — Я Лили. Та самая, которую ты спас. Которая училась шить. Которую ты... которую ты целовал. Я та же. Я люблю тебя. Даниэль, прошу, поверь мне!
Даниэль смотрел на неё. Долго. Очень долго. В его глазах боролись гнев, боль, неверие... и что-то ещё. То самое тёплое, что было между ними все эти дни.
Он сделал шаг вперёд.
Лили затаила дыхание. Неужели? Неужели он примет её? Неужели любовь сильнее страха, сильнее ненависти, сильнее инстинкта самосохранения? Сильнее природного баланса?
Он приблизился. Его рука потянулась к ней — к её лицу, мокрому от слёз, покрытому чешуёй. Лили закрыла глаза, ожидая прикосновения. Ждала, что он скажет: «я всё равно люблю тебя». Ждала чуда.
Вместо этого его пальцы сомкнулись на её горле.
Лили распахнула глаза. В них было непонимание. Чистое, детское, абсолютное непонимание.
Почему?
Его лицо было совсем близко. Таким она его ещё не видела — искажённым гримасой боли и ненависти, с влажными от слёз глазами. Он плакал. Он душил её и плакал.
— Ты убила их, — выдохнул он ей в лицо. — Ты убила мою семью. Ты заставила меня полюбить тебя. И ты... ты чудовище.
Лили пыталась дышать. Пыталась сказать хоть слово. Но его пальцы сжимались всё сильнее, и воздух не проходил в лёгкие. Она вцепилась в его запястья своими слабеющими руками — одна человеческая, другая с чешуей и перепонками, — но силы были неравны.
Я умираю.
Мысль пришла откуда-то со стороны, удивительно спокойная. Я умираю. От его рук. От рук человека, которого полюбила. Который спас её. Который расчёсывал её волосы. Который говорил, что никуда не отпустит. Что будет рядом с ней и поможет.
Он обещал.
Перед глазами поплыли круги. Сквозь пелену она видела его лицо — такое родное, такое любимое, такое чужое сейчас в своей ярости. Слышала его сдавленные рыдания. Чувствовала, как её тело слабеет, как хвост перестаёт биться в агонии.
Наверное, так и должно быть.
Мысль пришла неожиданно ясная. Наверное, так и должно быть. Она пыталась быть человеком. Она пыталась любить по-человечески. Но природа не прощает предательства. Хищник не может в один момент стать жертвой и стереть всё прошлое.
Я люблю тебя, Даниэль. Даже сейчас. Даже так.
Сознание угасало. Последним, что она увидела, были его глаза — голубые, как летнее небо над морем, полные слёз и ненависти. Последним, что она услышала, был его голос, сорванный, хриплый, шепчущий сквозь рыдания:
— Прости... прости меня...
И тьма приняла её в свои объятия.
***
Море качало корабль. Вода плескалась о борт, и в этом плеске слышались голоса — сотни голосов сирен, поющих древнюю, печальную песнь. Песнь прощания с той, кто осмелилась уйти от законов. С той, кто заплатила высшую цену за попытку стать другой и избежать наказания.
Где-то глубоко внизу, в черноте вод, мелькнул фиолетово-красный хвост, уходящий в бездну. Море забирало своё. Как забирало всегда.
Она умерла не от рук любимого. Она умерла от того, что два мира не смогли срастись в один.
Лили Морен, прекраснейшая из сирен, чей хвост переливался цветами заката и крови, познала то, чего не знала ни одна из её сестёр. Она познала любовь.
Не ту холодную, расчётливую привязанность, что возникала для продолжения рода. Не ту животную похоть, с которой они смотрели на свои жертвы. А настоящую, человеческую, ту, что заставляет сердце биться чаще, а ладони — тянуться к другому сквозь любые преграды. Ту, что заставляет выбирать чужую боль вместо своей безопасности.
Она боролась за жизнь, когда безжалостные воды вышвырнули её на берег, когда чужие руки тянулись к ней с грязными намерениями. Она боролась за право быть, когда в её новом, неуклюжем человеческом теле поселился страх. Она боролась за счастье, украдкой выхваченное у судьбы.
И она почти победила. Почти поверила, что можно сбежать от прошлого, что можно стать другой, что можно любить и быть любимой вне зависимости от того, кем ты родилась.
Можно ли отпустить прошлое? Можно. Лили отпустила. Она выбросила свой кулон, мысленно простилась с сёстрами, выбрала его — человека, чужого, противоположность.
Но прошлое не отпускало её.
Потому что нельзя сначала убивать, кормиться чужой болью, топить корабли и обрывать жизни, а потом просто сказать: «простите, я была другой. Я изменюсь». Мир не прощает так легко. Природа не прощает предательства. И те, кого ты ранила, даже не зная их имён, имеют право на свою боль.
Лили заплатила высшую цену за попытку стать другой. Но, может быть, в этом и есть трагедия бытия: мы не можем переписать своё начало. Мы можем только выбирать, как поступить с его последствиями.
Она выбрала любовь. Она выбрала его. И умерла с его именем на губах и с его руками на своей шее.
Она нашла любовь. И пусть цена оказалась смертельной, она успела узнать, каково это — быть живой по-настоящему.
А на поверхности, на корабле, плывущем в никуда, человек сжимал отрезок переливающейся чешуи, и смотрел на море. В его глазах застыл вопрос, на который уже никогда не будет ответа:
Кого я убил — чудовище или единственную, кто могла меня спасти?
Молчали волны. Молчали звёзды. И только ветер, вечный странник, шептал над водой древнюю истину, которую люди и сирены упорно отказывались слышать:
Нельзя два мира слить в один, не расколов хотя бы один из них на тысячу осколков. И каждый осколок будет резать руки вечно.
