В комнате дымно и тесно от развешанных на просушку пододеяльников; они свисают серыми тушами, задевая по лицам тех, кто сидит за столом.
На переднем плане, загораживая все, колышется огромная бабья спина в фланелевом халате. Слышно, как она тяжело дышит, и этот звук – влажный, с присвистом – перекрывает все остальное. Ее рука, красная, с въевшейся в поры солью, методично крошит на клеенку сухую горбушку. Крошки сыплются в расщелину стола, где уже копошится сонная муха.
– Николай, ты не сопи, ты слушай, – голос доносится откуда-то из-за занавесок, дребезжащий, как надтреснутая чашка. – Ответственность – она ведь как гиря. Одному не поднять, спина хрустнет.
Николай, чье лицо втиснуто в узкий просвет между двумя мокрыми простынями, не отвечает. Он пытается попасть ложкой в щербатую плошку с серым варевом. Ложка скребет по дну – мерзко, до оскомины. Справа, за тонкой перегородкой, кто-то долго, со вкусом кашляет, а потом сплевывает в таз. Лязг металла о кафель отдается в ушах.
– Совместно надо, по-советски, – продолжает баба, и ее локоть, острый, в гусиной коже, задевает Николая по уху. – Вот ты, Коля, мужик. У тебя хватка. Ты за приход отвечай. Чтобы в кошельке не ветер гулял, а тяжесть была. Купюра к купюре, понял? Чтобы доходы, значит, как штык.
Из угла выплывает старуха с пустым корытом, бормочет под нос: «Нитки-то гнилые, пуговицы не держатся... все в труху...» Она проходит мимо, задевая корытом ножку стола. Стол вздрагивает, остатки мутной жижи выплескиваются из плошки на газету «Правда», расплываясь по передовице грязным пятном.
– А я, – баба разворачивается, и ее лицо, лоснящееся от пара, оказывается слишком близко, застилая свет, – я, Коля, на себя самое тяжкое возьму. Расходы. Это ж стратегия нужна. Ум. Распределить, чтобы ни крошки мимо... чтобы расход был правильный, до копейки.
Звуковое пространство забито: радио в коридоре бубнит о надоях, внизу под полом скребется крыса, а на лестничной клетке кто-то истошно орет: «Лифт! Лифт придержи!».
Николай смотрит на свою пустую ложку, потом на желтый ноготь жены, вросший в край клеенки. Он хочет что-то сказать, открывает рот, но в этот момент с потолка, прямо в его тарелку, падает жирная холодная капля.
– Ответственность, – повторяет баба, чавкая хлебом и вытирая рот подолом пододеяльника, который качнулся от сквозняка. – Поровну, значит. Ты приносишь – я трачу. А совесть у нас общая, в сундуке под замком лежит.
Николай молчит. Он медленно вытягивает из-под стола ногу и начинает сосредоточенно чесать щиколотку о ножку табурета. Слышно, как шуршит старый носок о неструганое дерево – сухой, наждачный звук.
– Слышь, мать... – наконец хрипит он, глядя в сторону, где в мутном зеркале отражается кусок его собственного уха. – Там у деда за перегородкой опять керосинка коптит. Понюхай... воняет ведь.
– Всегда воняет, – отрезает жена, не глядя на него. Она встает, задевая плечом таз, и тот начинает долго, затихая, вращаться на полу: у-у-ы-ы-нь... у-у-ы-ы-нь...
За окном в сизом тумане кто-то долго и безуспешно пытается завести мотоцикл. Движок чихает, выбрасывает струю черного дыма и замолкает. В наступившей тишине слышно только, как за стеной ребенок методично бьет ложкой по чугунной батарее. Ритм сбивчивый, тупой. Раз. Раз-два. Раз.
Николай вздыхает, лезет пальцем в ухо и долго там ковыряет, глядя на пятно жира на газете. Мир тесен, и в нем нет места для выводов – только для этого вечного, нудного стука по железу.
Бонус: картинки с девушками
Подписывайтесь, дорогие друзья, на наши маленькие рассказы!