— Девушка, вы будете заказывать или так и продолжите воду в графине гипнотизировать? — Официантка смотрела на меня с усталой жалостью.
Я вздрогнула. Вокруг шумел ресторан «Волгоград». Звенели бокалы, пахло жареным мясом и дорогими духами.
— Нет. Я... я жду мужа. И гостей, — голос предательски дрогнул.
Сегодня Кириллу исполнялось тридцать пять.
Я готовилась к этому дню два месяца. Откладывала с гонораров за иллюстрации к детским сказкам.
Рисовала по ночам, когда Кирилл уже храпел, отвернувшись к стенке.
Я хотела подарить ему часы. Те самые, швейцарские, на которые он облизывался в витрине торгового центра.
Коробка с часами жгла мне руки под столом.
Но жгло не только это. Жгло предчувствие.
Оно появилось утром, когда Алла Эдуардовна, моя свекровь, позвонила не сыну, а мне.
— Полина, — её голос звучал как скрип пенопласта по стеклу. — Надень то синее платье. Которое закрытое. И поменьше косметики. Сегодня будут важные люди. Не позорь Кирилла.
— Алла Эдуардовна, это наш праздник...
— Это юбилей моего сына! — перебила она. — А твой праздник будет, когда ты хоть что-то полезное для семьи сделаешь. Хотя бы родишь. Ах, да... Забыла.
Она не забыла. Она била в это место каждый день. Три года.
Гудки.
Я посмотрела на часы. 18:15. Гости должны были прийти к шести.
В дверях зала появилось шумное облако.
Первой плыла Алла Эдуардовна. В парче и золоте, как ледокол во льдах.
За ней — Кирилл. Мой муж. Красивый, в новом костюме, который выбирала я. Он смеялся.
А рядом с ним шла женщина.
Яркая. В красном. С глубоким декольте.
Она держала Кирилла под руку.
А другой рукой она сжимала ладошку мальчика лет пяти.
Моё сердце пропустило удар. Потом ещё один.
Мальчик был копией Кирилла. Те же вихры, тот же разрез глаз, та же ямочка на подбородке.
Я встала, опираясь рукой о стол. Ноги стали ватными.
— О, а вот и наша художница! — громко объявила свекровь, подходя к столу. — Сидит, как мышь под веником. Полина, познакомься. Это Жанна. И... Дениска.
Жанна улыбнулась. Улыбка хищницы, которая видит раненую лань.
— Привет, — бросила она небрежно. — Кирилл много рассказывал. Про твою... проблему.
Кирилл отвёл глаза. Он высвободил руку, но не отошёл от Жанны.
— Полина, сядь, — буркнул он. — Не устраивай сцен.
— Кто это? — тихо спросила я. Губы пересохли.
Алла Эдуардовна картинно всплеснула руками. На её пальцах сверкнули кольца — семейное золото, которое она обещала передать внукам.
— А ты не видишь? — она повернула мальчика лицом к гостям. За нами уже собирались родственники: тётка Кирилла, двоюродные братья, коллеги. — Посмотрите! Ну вылитый же папка!
В зале повисла тишина. Липкая, тяжёлая.
Мальчик испуганно моргал. Он был одет в дорогой костюмчик, явно купленный недавно. Бирка на рукаве пиджака ещё торчала белым язычком.
— Кирилл? — я посмотрела на мужа.
Он расправил плечи. В его глазах я увидела то, чего боялась больше всего.
Облегчение. Ему больше не надо было врать.
— Да, Полина. Это мой сын, — громко сказал он. Так, чтобы слышали все. — Ему пять лет. Жанна... мы встретились случайно, полгода назад. Но история давняя.
— До тебя, милочка! До тебя! — подхватила свекровь. — Когда Кирилл был свободен! А потом ты его окрутила. Присосалась, как пиявка. А мальчик рос без отца!
Я почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота.
Пять лет. Мы женаты семь.
— Этого не может быть, — сказала я. Мой голос звучал глухо, будто из бочки. — Семь лет назад мы уже жили вместе. Ты не мог...
— Мог! — рявкнул Кирилл. — Потому что мужику нужна нормальная женщина! А не...
Он осёкся, глянув на коллег. Но Алла Эдуардовна не стеснялась.
— Не пустое место! — закончила она за него. — Посмотри на себя! Тридцать два года, а толку? Ни кожи, ни рожи, ни детей. Только картинки свои малюешь.
Она достала из сумочки папку.
— Вот! Тест ДНК! Мы сделали неделю назад. 99,9%! Это кровь Кирилла! Моя кровь!
Она швырнула папку на стол. Бумаги веером разлетелись по скатерти, сбив солонку.
Соль рассыпалась. Плохая примета.
Я смотрела на рассыпанную соль и думала: почему я не плачу?
Где истерика? Где слёзы?
Внутри было пусто. Выжженное поле.
— Садитесь, гости дорогие! — скомандовала свекровь. — Сегодня у нас двойной праздник! Юбилей сына и... воссоединение семьи!
Она специально выделила слово «семья».
Жанна села по правую руку от Кирилла. На то место, где должна была сидеть я.
Мальчика посадили между ними.
Мне места не осталось.
Стол был накрыт на двадцать персон. Все стулья заняты. Родственники жались, перешёптывались, но садились. Никто не ушёл. Никто не сказал: «Это подлость».
Все смотрели на мальчика.
— Ну копия! — восхищалась тётка Люба. — Кирюша в детстве один в один!
— Наконец-то мужик в доме растёт! — басил дядя Вася.
Я стояла у края стола. Лишняя. Чужая.
— А ты чего стоишь? — Кирилл налил себе вина. Рука у него не дрогнула. — Принеси стул вон оттуда, из угла. Сядешь с краю.
С краю.
Как собака. Как прислуга.
Жанна хихикнула, прикрыв рот ладонью с алым маникюром.
— Кирилл, ну зачем ты так? Пусть идёт домой. Ей же... неприятно.
— Нет уж, — вмешалась Алла Эдуардовна. Она уже накладывала внуку салат. — Пусть остаётся. Пусть видит, чего она лишила моего сына! Семьи! Счастья!
Она повернулась ко мне, и её лицо исказила гримаса торжества.
— Ты бракованная, Полина. Признай это. Уходи сама. Квартира — Кирилла, куплена на мои деньги. Вещи свои заберёшь завтра. А сегодня... сиди и смотри.
В этот момент мальчик, Дениска, громко спросил:
— Мам, а можно мне торт?
— Позже, зайка, — проворковала Жанна.
Я смотрела на мальчика.
Что-то в нём было не так.
Да, он был похож на Кирилла. Даже слишком похож. Как будто...
Как будто срисован.
Я иллюстратор. Я умею видеть детали. Пропорции. Тени.
Я посмотрела на Кирилла. У него мочка уха приросшая. Редкий признак.
Я посмотрела на мальчика. У него уши торчали, мочки были обычные, круглые.
Генетика — упрямая вещь. Приросшая мочка — рецессивный признак. Если у отца он есть...
Стоп.
Я перевела взгляд на свекровь.
Алла Эдуардовна сияла. Она пихала в мальчика ложку с оливье, хотя тот отворачивался.
— Кушай, кушай, родной! Бабушка готовила! В ресторане так не сделают!
Она принесла свою еду в ресторан?
Нет, это мелочь.
Главное другое.
Папка с ДНК. Она лежала на краю стола, рядом с моей рукой.
Я медленно протянула руку.
— Не трогай! — взвизгнула Жанна. — Это документ!
— Я просто посмотрю, — тихо сказала я.
— Пошла вон отсюда! — вдруг заорал Кирилл.
Он вскочил. Лицо покраснело.
— Ты портишь мне праздник! Всегда! Своей кислой рожей! Своим молчанием! Да, у меня есть сын! Да, я спал с ней, когда мы были женаты! Потому что ты — бревно!
Он схватил салфетку со стола и швырнул мне в лицо.
Ткань хлестнула по щеке. Не больно. Унизительно.
— Убирайся! — крикнул он.
Гости замерли. Даже дядя Вася перестал жевать.
— Правильно, сынок, — прошипела свекровь. — Гнать её. Пустоцвет.
Я сняла салфетку с плеча. Аккуратно положила на край стола.
Мой взгляд упал на дату рождения мальчика в свидетельстве, копия которого торчала из папки.
25 мая 2020 года.
Я закрыла глаза.
Май 2020.
В голове защёлкал калькулятор. Зачатие — август-сентябрь 2019.
Август 2019.
Кирилл был в больнице. Свинка. Паротит. С осложнениями.
Он лежал три недели. В инфекционном. Я носила ему бульоны и стояла под окнами.
Врачи тогда сказали мне...
Что они сказали?
«Вы же понимаете, что детей, скорее всего, не будет. У мужчин в этом возрасте такие осложнения приводят к бесплодию почти в 100% случаев».
Мы не проверялись потом. Кирилл боялся врачей. Он просто сказал: «Будем пробовать».
И мы пробовали. Три года. Я винила себя. Ходила по гинекологам. Пила гормоны.
А он знал?
Я посмотрела на мужа. Он пил вино залпом, не закусывая. Руки у него дрожали.
Нет, он не знал. Он вытеснил тот разговор. Он верил, что здоров, потому что хотел верить. Он самец. Ему нужно подтверждение.
И Алла Эдуардовна дала ему это подтверждение.
Но она-то помнила!
Она была там, в больнице. Она рыдала в коридоре, когда врач объяснял про орхит и последствия.
Значит, она знает, что этот ребёнок — не его.
Тогда чей?
И зачем этот цирк?
Я открыла глаза.
В сумке лежал планшет. Я всегда ношу его с собой.
Там, в облаке, был скан старых фотографий. Я сканировала их для юбилея, хотела сделать слайд-шоу.
Альбом детства Кирилла.
Я медленно достала планшет.
— Ты что, глухая? — рявкнула свекровь. — Тебе сказали — вон!
— Сейчас уйду, — спокойно сказала я.
Мой голос больше не дрожал.
Я включила планшет. Нашла папку «Юбилей».
Фотографии маленького Кирилла. 5 лет.
И фото Дениски, сидящего сейчас за столом.
Они были похожи. Невероятно похожи.
Но не как отец и сын.
А как один и тот же человек.
Слишком. Идеально. До волоска.
В природе так не бывает. Всегда есть смесь черт.
Если только...
Я вспомнила ещё одну деталь.
Жанна.
Я видела её раньше.
Не полгода назад. А лет десять назад. На фото у Аллы Эдуардовны. На даче, в старом комоде, который я разбирала от пыли.
Черно-белое фото. Молодая Алла Эдуардовна держит на руках девочку.
«Это кто?» — спросила я тогда.
Свекровь вырвала фото у меня из рук. «Племянница. Умерла».
И сожгла фото в печке.
Жанна была похожа на ту девочку. Те же глаза. Тот же разрез рта.
Пазл в голове щёлкнул.
Если Кирилл бесплоден...
А ребёнок — копия Кирилла...
И Жанна — «племянница»...
— Алла Эдуардовна, — сказала я громко.
В ресторане стало тихо. Я говорила не как жертва. Я говорила как прокурор.
— Прежде чем я уйду, я хочу показать гостям один фокус.
— Какой ещё фокус? — насторожилась свекровь. В её глазах мелькнул страх.
— Сравнение, — я повернула планшет экраном к гостям. — Это Кирилл в пять лет. А это — Денис.
Все уставились на экран, потом на мальчика.
— Одно лицо! — восхитилась тётка.
— Именно, — кивнула я. — Одно лицо. Алла Эдуардовна, а скажите... Почему у Дениса глаза карие?
У Кирилла глаза голубые. У Жанны — серые.
У голубоглазого отца и сероглазой матери не может родиться кареглазый ребёнок. Это генетика, 9 класс.
Все посмотрели на Дениса.
Мальчик моргнул своими тёмно-карими, почти чёрными глазами.
— В деда пошёл! — быстро нашлась свекровь. — У моего мужа, Эдуарда, были карие!
— У вашего мужа Эдуарда, — я сделала шаг к столу, — глаза были зелёные. Я реставрировала его портрет год назад. Вы забыли?
Свекровь побледнела под слоем пудры.
— Ты... ты всё врёшь! — взвизгнула она. — Уходи! Кирилл, вышвырни её!
Кирилл встал. Он был пьян и зол.
— Полина, ты доигралась, — он двинулся на меня, сжимая кулаки.
— Папа! — вдруг звонко крикнул мальчик.
Кирилл остановился.
— Папа, — повторил Денис, дёргая Жанну за рукав. — А почему ты не похож на дядю с фото?
Жанна зажала ему рот рукой.
— Молчи! — шикнула она.
— На какого дядю? — спросил Кирилл, тупо глядя на «сына».
— Который к маме приходит! — промычал мальчик сквозь пальцы матери. — Дядя Игорь! Он тоже чёрный, как я!
В зале повисла та самая тишина. Звенящая.
— Какой Игорь? — Кирилл повернулся к Жанне.
Жанна вжалась в стул.
— Не слушай его! Он маленький, выдумывает!
— Игорь — это ваш водитель, Алла Эдуардовна? — спросила я. — Тот смуглый мужчина, который возит вас на дачу?
Алла Эдуардовна схватилась за сердце.
— Кирилл, сынок... Ей нельзя верить... Она сумасшедшая...
— Покажите мне тест ДНК, — сказал Кирилл. Его голос протрезвел. — Мама. Дай папку.
— Не дам! — свекровь прижала папку к груди. — Это мой документ!
Кирилл рванул папку из её рук. Бумаги порвались.
Он впился глазами в строчки.
— Лаборатория «Гемотест-Плюс»... — прочитал он. — Адрес: улица Ленина, 1.
Он поднял глаза на мать.
— Мам. На Ленина, 1 находится твоя парикмахерская.
Занавес.
Нет, не занавес. Только начало.
Я подошла к столу. Взяла коробку с часами, которую так и держала в руке всё это время.
— С днём рождения, Кирилл.
И разжала пальцы.
Коробка с дорогими швейцарскими часами упала прямо в тарелку с салатом «Цезарь», которую так старательно накладывала внуку свекровь.
Майонез брызнул на парчовое платье Аллы Эдуардовны.
— Ты заплатишь за химчистку! — взвизгнула она.
— Я уже заплатила, — сказала я. — Семью годами жизни. Сдачи не надо.
Я развернулась и пошла к выходу.
Спиной я чувствовала взгляды. Жгучие, как выстрелы.
Но я знала одно: я не вернусь.
Я вышла на улицу. Волгоградский вечер был душным, но мне показалось, что я вдохнула чистый кислород.
Телефон в сумке звякнул.
СМС от банка: «Оплата по карте *4512 в ресторане Волга отклонена. Недостаточно средств».
Кирилл заблокировал мою карту. Свою карту, которой я пользовалась.
Я усмехнулась.
Он думал, это меня остановит?
Я достала из потайного кармашка сумки другую карту. На моё имя. Туда капали гонорары за последние полгода. Я не говорила о них Кириллу. Интуиция. Или инстинкт самосохранения.
Я вызвала такси.
— Куда едем? — спросил водитель.
— На вокзал, — сказала я.
Но я соврала. Я не поехала на вокзал.
Я поехала туда, где хранилась тайна Аллы Эдуардовны. Настоящая тайна.
Потому что фальшивый внук — это была только верхушка айсберга.
Я вспомнила фото девочки, которое она сожгла.
Жанна.
Почему свекровь так старалась подсунуть её Кириллу? Не просто ради внука. Тут было что-то ещё.
В машине я открыла планшет и увеличила то старое, сканированное фото маленького Кирилла.
Рядом с ним, на заднем плане, стояла коляска.
Там лежала кукла.
Нет. Не кукла.
Приглядевшись, я увидела живую ручку.
У Кирилла был брат? Или сестра?
Почему он никогда не говорил об этом?
Такси притормозило у старой сталинки, где жила моя подруга Света. Единственный человек, который знал всё.
— Полинка? — Света открыла дверь в халате. — Ты чего? Юбилей же!
— Юбилей закончился, — я прошла в кухню. — Свет, мне нужна твоя помощь. Ты же работаешь в городском архиве?
— Ну да.
— Мне нужно найти запись о рождении Кирилла. 1989 год.
— Зачем? — удивилась Света.
— Затем, что сегодня я поняла: мой муж не тот, за кого себя выдаёт. И его мать — тоже.
Через 19 минут после моего ухода из ресторана (я засекла время) мой телефон зазвонил.
Звонила Алла Эдуардовна.
Я не взяла трубку.
Следом пришло сообщение:
«Только попробуй кому-то рассказать про Игоря. Я тебя уничтожу. У меня есть связи в опеке. Твою сестру лишат прав на её детей».
У меня похолодело внутри.
Моя сестра, Надя, одна воспитывала двойняшек. Алла Эдуардовна знала, что у Нади проблемы с жильём.
Это была война.
И я приняла вызов.
Света жила в «сталинке» с высокими потолками и скрипучим паркетом. На кухне пахло сушёной мятой и старой бумагой — запах архивов, который въелся в стены.
— Пей, — Света подвинула мне чашку с черным, как дёготь, чаем. — И рассказывай. С самого начала. Про Игоря, про угрозы, про всё.
Я рассказала. Про ресторан. Про фальшивого внука. Про СМС с угрозой отобрать детей у Нади.
Надя — моя младшая сестра. У неё двойняшки, три года. Муж погиб в аварии год назад. Она живёт в общежитии, работает на двух работах, и опека уже пару раз приходила с проверками — по «сигналу доброжелателей».
Теперь я знала имя доброжелателя.
— Она не шутит, Свет, — я сжала чашку так, что побелели костяшки. — У Аллы Эдуардовны есть подруга в соцзащите. Если она натравит опеку на Надю... Детей заберут.
Света нахмурилась. Она постучала пальцами по клавиатуре ноутбука.
— Значит, нам нужно что-то посильнее, чем «водитель Игорь».
— Нам нужно знать, кто такой Кирилл, — сказала я. — И почему она так держится за него, если он...
Я замолчала.
Если Кирилл — бесплоден (а я была уверена в этом на 99%), и если он не родной сын (потому что совсем не похож на Аллу, а Эдуард, его отец, умер, когда Кириллу был год)...
— Я залезла в базу, пока ты ехала, — Света развернула ноутбук ко мне. — Доступ у меня есть, сама знаешь. 1989 год. Роддом №4.
На экране светилась скан-копия старого журнала регистрации рождений.
— Смотри, — палец Светы уткнулся в строчку. — 25 мая 1989 года. Роженица: Гусева Алла Эдуардовна.
Я читала строчку, и буквы прыгали перед глазами.
«Ребёнок: женский пол. Вес 3100. Рост 50 см».
Женский.
— Девочка? — прошептала я. — Но Кирилл... Он же мужчина.
— Именно, — Света сняла очки и потёрла переносицу. — У Аллы Эдуардовны родилась дочь. Не сын.
— Может, ошибка записи? — ухватилась я за соломинку.
— Я проверила загс, — покачала головой Света. — Свидетельство о рождении выдано на имя Гусевой Жанны Эдуардовны.
Меня как током ударило.
Жанна.
Та самая «новая любовь» Кирилла. Та, что сидела сегодня в ресторане с фальшивым внуком.
— Подожди... — у меня закружилась голова. — Жанна — это дочь Аллы? Родная дочь?
— Выходит, так.
— А Кирилл?
Света щёлкнула мышкой, открывая другой файл.
— А вот с Кириллом интереснее. В том же роддоме, в тот же день, 25 мая 1989 года, родила некая гражданка Петрова. Мальчика. Отказника.
— Она... подменила детей? — выдохнула я.
— Нет. Жанна родилась с патологией бедра. В карте есть пометка. Нужна была серия операций, инвалидность. А у Аллы Эдуардовны муж был... ну, ты знаешь. Эдуард Гусев. Партийный чиновник, большие амбиции. Ему нужен был здоровый наследник. Сын.
Я вспомнила портрет свёкра, который висел у них в гостиной. Властный мужчина с тяжёлым взглядом.
— Она отдала свою больную дочь в интернат? — спросила я, чувствуя, как холодеют руки. — А усыновила здорового отказника?
— И назвала его Кириллом. Выдала за своего, — кивнула Света. — А Жанну... видимо, сослали.
Вот оно.
Тайна, за которую Алла Эдуардовна убьёт.
Она не просто плохая свекровь. Она чудовище, которое отказалось от родной дочери ради статуса и квартиры. И воспитала чужого сына как своего, сломав ему жизнь гиперопекой.
А теперь...
Теперь она вернула дочь.
— Зачем? — спросила я в пустоту. — Зачем она свела их? Брата и сестру?
— Они не брат и сестра по крови, — поправила Света. — Но юридически... Это инцест, если они женаты. Но они не женаты. Она просто подсунула ему Жанну.
— Зачем?!
— Наследство, — сказала Света. — Помнишь, ты говорила, что Эдуард оставил квартиру сыну? Но с условием?
Я напрягла память. Кирилл как-то обмолвился, пьяный: «Батя меня не любил. Завещание написал хитрое. Квартира моя, только пока у меня нет своих детей. Как родится внук — всё переходит внуку. Чтобы я не пропил».
Эдуард знал. Или догадывался, что Кирилл не родной. И хотел передать имущество дальше, по крови. Но он не знал про подмену.
А Алла знала.
И теперь она привела Жанну. Свою родную дочь. И её сына Дениса.
Если Кирилл признаёт Дениса своим сыном — квартира переходит Денису.
А Денис — родной внук Аллы (от Жанны).
Круг замкнулся.
Алла возвращает квартиру в свою кровную семью. А Кирилл... Кирилл остаётся ни с чем. Опекуном при «сыне». Пешкой.
— Боже... — я закрыла лицо руками. — Она же его уничтожит. Кирилл думает, что это его сын. Что он наконец-то «мужик». А он просто... инструмент.
— Тебе его жалко? — жёстко спросила Света. — После того, как он швырнул в тебя салфеткой?
— Нет. Мне жалко Надю. Если у Аллы такие связи и такая хватка... Она раздавит мою сестру просто так. Для профилактики.
Мой телефон снова звякнул.
СМС от Нади: «Поль, тут полиция. Говорят, у тебя дома обыск, ищут какие-то украденные драгоценности. Что происходит?»
Я вскочила. Стул с грохотом упал.
— Украденные драгоценности? — переспросила Света. — Это она про те кольца, которыми трясла в ресторане?
— Она написала заявление, — поняла я. — Что я их украла. Чтобы посадить меня или шантажировать.
Я схватила сумку.
— Ты куда? — крикнула Света.
— Домой. Там документы Нади. Копии свидетельств на детей, её паспорт... Я брала их, чтобы оформить ей пособие. Если полиция их найдёт... Алла скажет, что Надя недееспособна, а документы у меня, потому что я их украла.
— Стой! Я с тобой!
— Нет. Сиди здесь. И храни эти файлы. Если я не выйду на связь через час — шли всё это... не знаю, прокурору. Игорю водителю. Всем.
Я выбежала в ночь.
Дверь в квартиру была не заперта. Странно.
Я толкнула створку.
В прихожей горел свет. На полу валялись мои вещи. Пальто, вывернутое наизнанку. Сапоги, один из которых был разрезан ножом.
Из гостиной доносились голоса.
— ...ты идиотка! Зачем ты ментов вызвала?! — это был Кирилл. Он орал.
— Затем, что она умная! Слишком умная! — голос свекрови. — Она догадалась про Дениса!
— И что?! Ну догадалась! Скажем, что усыновили! Какая разница? Главное, что квартира теперь наша!
— Не наша, а Дениса! — взвизгнула Алла. — Ты подпишешь отказ от доли в пользу сына! Завтра же!
Я тихо сняла туфли. Прошла по коридору, стараясь не скрипеть паркетом.
Заглянула в щель приоткрытой двери.
Гостиная напоминала поле битвы. Шкафы открыты, ящики вывернуты. Они искали не драгоценности. Они искали что-то другое.
Мои папки с рисунками были разорваны. Листы валялись везде.
Кирилл сидел на диване, обхватив голову руками. Он был в одной рубашке, расстёгнутой на животе. Красный, потный.
Алла Эдуардовна стояла над ним.
— Подписывай, я сказала! Вот дарственная!
— Мам, ты чего? — Кирилл поднял на неё мутные глаза. — Мы же договаривались... Мы просто пропишем пацана. Зачем дарственная?
— Потому что ты алкаш! Ты пропьёшь квартиру! А Дениска — моя кровь!
— Твоя?! — Кирилл рассмеялся. Нервно, с икотой. — Мам, ты перегрелась? Он сын Жанки и водилы! Какая твоя кровь?
— Жанна — моя дочь!
Тишина. Та самая, после которой мир рушится.
Кирилл перестал смеяться. Он медленно встал.
— Чего?
Алла Эдуардовна прикусила губу. Она поняла, что сболтнула лишнее.
— Я сказала... она мне как дочь.
— Нет. Ты сказала «Жанна — моя дочь».
Кирилл сделал шаг к матери. Он был выше её на голову. Впервые за семь лет брака я видела, что он смотрит на неё не снизу вверх, а сверху вниз.
— Ты врала мне? — тихо спросил он. — Жанна... моя сестра?
— Она тебе никто! — крикнула Алла. — Она мне дочь! А ты...
— А я кто?
Алла молчала.
В этот момент я шагнула в комнату.
— А ты, Кирилл, — сказала я громко, — инвестиционный проект. Который не окупился.
Они оба дёрнулись, как от удара кнутом.
— Ты?! — Алла Эдуардовна бросилась ко мне. — Воровка! Где кольца?!
— В караганде, — отрезала я. — Я слышала всё. И про Жанну. И про дарственную. И про полицию.
Я достала телефон. Включила камеру.
— Прямой эфир, Алла Эдуардовна. В инстаграм. У меня там пять тысяч подписчиков, мамочки, клиенты. Они сейчас смотрят на вас.
Это был блеф. Интернета не было — деньги на телефоне кончились ещё в такси. Но камера горела красным глазком записи.
Алла замерла. Она боялась публичности больше смерти.
— Выключи, — прошипела она.
— Сначала вы отзовёте заявление из полиции. И оставите мою сестру в покое.
— Ещё чего! Твоя сестра нищенка, она плодит нищету!
— Зато она своих детей не подменяет в роддоме, — сказала я чётко.
Алла пошатнулась. Она схватилась за спинку кресла.
— Откуда...
— Из архива. 1989 год. Девочка Жанна. И мальчик-отказник Кирилл.
Я перевела камеру на мужа.
Кирилл стоял у окна. Его лицо стало серым, как пепел.
— Мама... — прохрипел он. — Это правда?
Алла молчала.
— ПРАВДА?! — заорал он так, что задребезжали стёкла в серванте.
Он схватил вазу — ту самую, китайскую, которой Алла гордилась, — и швырнул её в стену. Осколки брызнули во все стороны.
— Ты врала мне всю жизнь?! Ты заставила меня спать с... с кем?! С сестрой?! Нет, слава богу, не с сестрой... Но ты подложила её под меня! Ради квартиры?!
— Ради семьи! — крикнула Алла. — Я спасла тебя! Ты гнил бы в детдоме! Я дала тебе всё! Образование, квартиру, машину! А ты?! Импотент! Пустоцвет! Ты даже родить не смог!
Это было последнее, что она сказала как хозяйка положения.
Кирилл подошёл к ней. В его глазах было бешенство.
— Я импотент? — он усмехнулся. Страшная усмешка. — А кто меня лечил в детстве народными средствами от свинки? Кто не пускал врачей? «Само пройдёт, сыночка». Прошло?
Он повернулся ко мне.
— Полина... Уходи.
— Что? — я опешила.
— Уходи отсюда. Быстро. Забирай свои манатки и вали.
Он подошёл к столу, сгрёб мои документы — папку Нади, которую они вытащили, — и сунул мне в руки.
— Вали, я сказал! Пока я добрый.
— Кирилл...
— ВАЛИ! — он толкнул меня к двери. — Это больше не твой дом. И не мой. Это...
Он обвёл рукой комнату.
— Это ад.
Я выскочила в коридор. Схватила куртку.
В спину мне летели крики. Алла визжала, что-то разбилось, Кирилл выл, как раненый зверь.
Я выбежала на лестничную клетку. Дрожащими руками вызвала лифт.
Двери лифта открылись.
Из него вышли двое полицейских.
— Гражданка Смирнова? — спросил старший.
— Да, — выдохнула я.
— На вас поступило заявление о краже ювелирных изделий. Пройдёмте.
— Я ничего не брала!
— Разберёмся. Обыск мы уже начали... — он кивнул на открытую дверь квартиры, откуда доносились вопли.
В этот момент из квартиры вылетела Алла Эдуардовна. Растрёпанная, без одного туфля.
— Хватайте её! — заорала она, тыча в меня пальцем. — Она украла кольца! И... и она избила меня!
Она рванула ворот платья. На шее краснело пятно — видимо, от нервов, но выглядело как след от удушения.
— Вот! Видите?! Душила меня! Убийца!
Полицейский переглянулся с напарником.
— Гражданочка, руки, — он достал наручники.
— Вы не имеете права! — закричала я. — Это клевета! У меня есть запись!
Я потянулась к телефону.
— Телефон на стол! — рявкнул полицейский. — Это вещдок.
Он выхватил у меня мобильник.
Наручники щёлкнули на моих запястьях. Холодный металл обжёг кожу.
Я смотрела на Аллу Эдуардовну. Она стояла в дверях, тяжело дыша, и улыбалась. Улыбка победительницы.
Она знала: пока разберутся, пока найдут запись (если не сотрут), пока суд... Моя репутация будет уничтожена. Надю затравят. Кирилла она дожмёт.
— Ты никто, — прошептала она одними губами. — И звать тебя никак.
Меня повели к лифту.
Соседи выглядывали из дверей. Баба Шура с третьего этажа качала головой:
— А ведь тихая была... Кто бы мог подумать...
Мне хотелось кричать. Вырываться.
Но я молчала.
Потому что в кармане моей куртки, которую я успела накинуть, лежал не только мой паспорт.
Там лежала флешка.
Маленькая чёрная флешка, которую я вытащила из папки Нади, когда Кирилл сунул мне её.
На этой флешке был архив, который Света записала мне «на всякий случай» ещё вчера. Копии всех документов. Выписки. И самое главное — аудиозапись разговора Аллы с тем самым «водителем Игорем», которую Света перехватила через... скажем так, свои каналы (её муж работал в безопасности сотового оператора).
Я не сказала про эту запись Алле. Я берегла её на крайний случай.
Крайний случай настал.
Меня посадили в патрульную машину. Решётка отделила меня от мира.
Я посмотрела на окна нашей квартиры. Там, на пятом этаже, метались тени.
Кирилл. Приёмный сын, который только что потерял мать.
Алла. Мать, которая потеряла всё человеческое.
И я. Жена, которая потеряла семь лет жизни.
Но я обрела кое-что другое.
Злость.
Холодную, расчётливую злость.
Машина тронулась.
Я закрыла глаза и начала считать.
19 минут. Ровно столько прошло с момента моего ухода из ресторана до звонка Аллы.
Теперь у меня было больше времени. Вся ночь в обезьяннике.
Достаточно, чтобы придумать, как использовать флешку так, чтобы от империи Аллы Эдуардовны не осталось даже пепла.
Обезьянник пах хлоркой, старым потом и безнадёжностью.
Я сидела на деревянной лавке, поджав ноги. Напротив дремала женщина неопределённого возраста с фингалом под глазом. Она периодически всхрапывала, бормоча про какого-то Валерку.
У меня забрали телефон, ремень и шнурки. Но не забрали память.
Я закрыла глаза и прокручивала в голове наш разговор со Светой. «Игорь». Водитель.
Почему Алла Эдуардовна так испугалась, когда я упомянула его? Неужели просто интрижка? Нет, Алла слишком расчётлива для любви с персоналом.
Дверь лязгнула.
— Смирнова! На выход. Адвокат к тебе.
Я встала. Ноги затекли.
В коридоре меня ждала Света. Рядном с ней стоял мужчина в дорогом пальто. Не тот «бесплатный», которого назначают всем.
— Это Дмитрий Сергеевич, — быстро сказала Света, хватая меня за холодные руки. — Я сняла деньги с твоей карты, которую ты оставила в прихожей.
— Ты была у меня? — удивилась я.
— Я была у Кирилла. Он... он впустил меня. Он там сейчас мебель крушит.
Мы прошли в кабинет следователя.
Следователь, уставший майор с красными глазами, листал дело.
— Ну что, гражданка Смирнова. Заявление серьёзное. Кража в особо крупных. Кольца с бриллиантами, фамильные. Свекровь утверждает, вы их в сумочку сунули, пока она отвлеклась.
— Это ложь, — сказал адвокат. — У нас есть доказательства, что заявление — заведомо ложный донос.
— Какие ещё доказательства? — хмыкнул майор. — Видеозаписи нет. Свидетели — муж и сама потерпевшая.
— Есть аудиозапись, — сказала я.
Я достала из кармана куртки флешку. Ту самую, которую успела спрятать до обыска.
— Здесь архив. Моя подруга работает в телекоме, — я не стала уточнять детали, чтобы не подставить Свету. — Это запись разговора гражданки Гусевой Аллы Эдуардовны с абонентом «Игорь Водитель». Сделана вчера вечером.
Майор недоверчиво покрутил флешку.
— И что там? Признание в убийстве Кеннеди?
— Почти, — сказала я. — Признание в мошенничестве.
Майор вставил флешку в компьютер.
Тишину кабинета разорвал знакомый визгливый голос:
«...да плевать мне на эту художницу! Завтра я её посажу. У меня заявление уже написано, осталось только кольца спрятать. Ты, главное, Жанку подготовь. Пусть Дениску научит папой его называть. Кирилл — идиот, он поверит. Ему льстит, что у него сын».
Пауза. Шуршание. Мужской голос — низкий, хриплый:
«Ал, ты рискуешь. Если Кирилл узнает, что пацан — мой...»
«Не узнает! Он слепой, как котёнок. Я ему внушила, что он отец. А как дарственную подпишет — мы его в дурку сдам. Или пусть спивается. Квартира на меня будет, потом на Жанну перепишем. А ты, Игорёк, будешь при деньгах. Только молчи».
Майор нажал на стоп.
Он медленно поднял глаза на меня. Потом на адвоката.
— Это... интересно. «Игорь» — это кто?
— Личный водитель Гусевой, — пояснила Света. — И, судя по всему, настоящий отец ребёнка, которого пытаются выдать за сына моего мужа.
Дверь кабинета распахнулась без стука.
На пороге стояла Алла Эдуардовна. За ней маячил Кирилл. И Жанна с ребёнком — видимо, для картинки «счастливой семьи».
— Почему её выпустили?! — закричала свекровь. — Она воровка! Она должна сидеть!
Следователь медленно встал.
— Гражданка Гусева. Пройдите.
— Я буду жаловаться! У меня связи! — она по привычке пошла в атаку.
Кирилл молчал. Он выглядел страшно. Серый, с потухшими глазами, в той же мятой рубашке.
— Кирилл, — тихо сказала я. — Послушай.
Майор снова нажал Play.
«...Кирилл — идиот... мы его в дурку сдадим...»
Лицо Аллы Эдуардовны стало цвета мела. Она хватала ртом воздух, как рыба на льду.
— Это монтаж! — взвизгнула она. — Это нейросеть! Они всё подделали!
Кирилл поднял голову. Он слушал голос матери. Голос, который тридцать пять лет учил его жить, выбирал ему одежду, жену, работу.
«...А ты, Игорёк, будешь при деньгах...»
Кирилл посмотрел на Жанну.
Та вжалась в стену, прижимая к себе Дениса.
— Жанна, — хрипло спросил Кирилл. — Кто отец Дениса?
— Ты! Конечно ты! — затараторила она. — Мы же тогда... помнишь? На даче, пять лет назад...
В этот момент дверь снова открылась.
В кабинет заглянул дежурный.
— Тут к гражданке Гусевой водитель приехал. Говорит, срочно, ключи от машины нужны.
В коридоре показался мужчина. Смуглый, крепкий, с чёрными, как уголь, глазами.
Игорь.
Денис, который до этого испуганно молчал, вдруг вырвался из рук Жанны.
Он побежал к двери с радостным визгом:
— Папа! Папа приехал!
Мальчик обхватил ноги водителя.
Игорь замер. Он увидел нас всех. Аллу. Кирилла. Следователя.
И сына, который только что подписал ему приговор.
— Пап, а мы поедем в зоопарк? — звонко спросил Денис. — Ты обещал, когда мы тётю Аллу домой отвезём!
В кабинете повисла тишина. Та самая. Финальная.
Кирилл смотрел на мальчика. На его чёрные глаза. На чёрные глаза водителя.
А потом он посмотрел на мать.
— Тётя Алла? — переспросил он шёпотом. — Он зовёт тебя тётей? Не бабушкой?
Алла молчала. Она поняла: это конец.
Кирилл подошёл к ней вплотную.
— Ты знала, что я не твой сын. Ты знала, что я бесплоден. Ты подсунула мне свою дочь... и её любовника. Чтобы забрать квартиру.
— Сынок... — она попыталась взять его за руку.
— Не трогай меня! — заорал он. — Я тебе не сын! Я... я проект. Инвестиция. Да?!
Он повернулся к следователю.
— Товарищ майор. Моя жена ничего не крала. Кольца лежат дома, в сейфе. Мать сама их туда положила вчера вечером. Я видел.
— Кирилл! — ахнула Алла. — Что ты несёшь?! Ты хочешь, чтобы мать посадили за ложный донос?!
— У меня нет матери, — сказал Кирилл. — Умерла. Только что.
Он повернулся ко мне.
— Полин... Прости. Поехали домой.
Я смотрела на него. На человека, с которым прожила семь лет. Которого любила. Которому варила бульоны и гладила рубашки.
Он стоял передо мной — сломленный, жалкий, преданный всеми.
Мне было его жаль. Искренне.
Но жалость — это не любовь.
— Нет, Кирилл, — сказала я.
— Почему? — он искренне удивился. — Ну выяснили же всё! Она... она чудовище. Я её выгоню. Жанну выгоню. Мы будем жить вдвоём. Как раньше.
Как раньше.
Когда он швырял в меня салфеткой. Когда позволял матери называть меня «пустоцветом». Когда притащил в дом чужую бабу и ребёнка, даже не поговорив со мной.
— Как раньше не будет, — сказала я. — Ты не защитил меня, Кирилл. Когда она обвинила меня в воровстве — ты молчал. Когда меня уводили в наручниках — ты стоял у окна.
— Я был в шоке!
— Я тоже. Но я нашла адвоката. А ты нашел бутылку.
Я подошла к столу, взяла свой паспорт, который мне вернул следователь.
— Я подаю на развод. Квартиру делить не буду — она твоя, точнее, твоего приёмного отца. Мне чужого не надо.
— Полина! Ты не справишься одна! У тебя зарплата копейки!
Я усмехнулась.
— Мои «копейки» позволили мне нанять адвоката и снять квартиру. Я справлюсь. А вот ты...
Я посмотрела на Аллу Эдуардовну. Она уже пришла в себя и что-то шипела Игорю.
— А тебе, Кирилл, придётся взрослеть. В тридцать пять лет. Поздно, но лучше, чем никогда.
Я вышла из кабинета.
Прошло три месяца.
Я сижу на подоконнике в своей съёмной однушке. Десятый этаж, вид на Волгу.
Квартира маленькая, мебель из ИКЕИ, но это моё место. Никто не врывается без стука. Никто не проверяет пыль на шкафах.
На столе лежит папка с эскизами. Издательство утвердило мою новую книгу. «Сказка о потерянном времени». Иронично, правда?
Телефон звякнул.
СМС от Нади: «Поль, спасибо за деньги! Купили мальчишкам зимние комбезы. Опека отстала, говорят, жалоба была необоснованной. Люблю тебя!»
Я улыбнулась.
Алла Эдуардовна сейчас занята другим. Против неё возбудили дело о мошенничестве — не из-за меня, а из-за каких-то махинаций в её парикмахерской. Карма существует, даже если в неё не веришь.
Кирилл звонил мне неделю назад. Пьяный.
«Поль, вернись. Я один. Мать выгнал, Жанку выгнал. Пусто в хате. Жрать нечего».
Я не стала слушать.
Я нажала «Заблокировать».
В дверь позвонили.
На пороге стоял курьер.
— Полина Смирнова? Вам пакет.
Я расписалась. В пакете лежала коробка. Тяжёлая, бархатная.
Внутри — те самые швейцарские часы.
И записка. Почерк Кирилла, кривой, дрожащий:
«Ты их купила. Они твои. Продай. Купи себе что-нибудь. Прости за салфетку. Я действительно идиот».
Я смотрела на часы. Они тихо тикали, отмеряя секунды моей новой жизни.
19 минут тогда, в ресторане, разделили мою жизнь на «до» и «после».
Я закрыла коробку.
Завтра я отнесу их в ломбард. А деньги переведу Наде. Ей нужнее.
А себе я куплю... нет, не часы.
Я куплю мольберт. Большой, профессиональный. О котором мечтала пять лет, но Кирилл говорил: «Зачем? Только место занимать будет».
Теперь у меня есть место.
И у меня есть я.
Знаете, что самое удивительное?
Когда я осталась одна, я впервые почувствовала, что у меня большая семья. Света, Надя, племянники. Даже тот майор, который в итоге помог мне оформить заявление на Аллу.
Я подошла к зеркалу.
В уголках глаз появились новые морщинки. Усталость.
Но глаза... Глаза были живые.
Не пустоцвет.
Живой цветок, который пробился сквозь асфальт.
Я взяла кисть. Обмакнула в синюю краску.
Жизнь только начинается. И на этот раз — я сама выбираю цвета.
Жду ваши мысли в комментариях! Не забывайте ставить лайки и подписываться — это лучшая мотивация для меня!
