Егор проснулся от звука, который всегда появлялся раньше будильника.
Не музыка, не голоса — шуршание. Будто кто-то гладил асфальт ладонью.
Он лежал и смотрел в потолок, пока за стеной хлопнула форточка и в коридоре скрипнул замок. Потом тихо звякнула связка ключей — не громко, осторожно, как будто ключи тоже можно разбудить.
Мать прошла мимо его двери, не заходя. Она никогда не заходила в эти минуты. Её утро было отдельной жизнью, где он не нужен.
Егор встал, подошёл к окну и отодвинул тюль на два пальца.
Во дворе ещё горели фонари, и снег на клумбах казался синим. У подъезда Ирина натягивала перчатки. На ней был тёмный жилет с полосками, который делал её в темноте почти невидимой — только полоски отдавали светом, как чужие глаза.
Она поставила метлу на землю, поправила капюшон и на секунду подняла голову.
Егор успел отступить.
Внутри стало неприятно, как будто он не просто смотрел в окно — как будто следил.
Он вернулся к кровати и сел.
Будильник ещё не звонил. Но Егор уже чувствовал, что опаздывает. Не в школу — в какую-то жизнь, где всё должно выглядеть иначе.
На кухне, когда он вышел, мама уже успела оставить ему тарелку с кашей. Каша остывала ровно так же, как он остывал к ней последние месяцы: быстро, без причины, без сожаления.
Ирина стояла у раковины спиной, мыла кружку, хотя кружка была чистой. Она делала это медленно, как будто у воды был свой ритм, который нельзя нарушить.
— Я ухожу, — сказал Егор.
Мать не обернулась.
— Поешь.
Он посмотрел на жилет, аккуратно сложенный на стуле. На перчатки рядом. На метлу, прислонённую к стене.
Ему захотелось толкнуть метлу ногой, чтобы она упала. Просто чтобы звук был громким. Чтобы хоть что-то было громким.
— Мам… — он сам не понял, почему сказал это мягко. Потом спохватился и добавил жёстче: — Ты сегодня… не приходи к школе. Ладно?
Ирина замерла с кружкой в руках. Вода продолжала течь.
— Зачем мне к школе? — спросила она ровно.
— Просто… — Егор сжал ремешок рюкзака. — Просто не надо. И не звони мне при всех. Пожалуйста.
Он сказал “пожалуйста” так, будто это было слово из чужого языка.
Мать выключила воду. Поставила кружку на полотенце.
— Хорошо, — сказала она.
Только это.
Без “почему”, без “как же так”, без обиды на лице.
От этого стало хуже.
Егор вышел в подъезд и почти бежал по лестнице, пока не понял, что бежит от тишины.
На улице воздух резал нос. У подъезда пахло сыростью и солью — дворники уже посыпали дорожки. Ирина была во дворе, далеко, и метла двигалась спокойно, как маятник.
Егор не смотрел на неё.
Он шёл к остановке и повторял про себя: “Так надо. Так проще.”
Он повторял это до самой школы, пока не увидел, как Марат, стоя у входа, дернул Диму локтем и кивнул на что-то за спиной Егора.
— Слышь, Егор, — протянул Марат, — а ты чего такой ранний? Твоя… как её… уже двор подмела?
Егор остановился. Спина стала горячей.
— Чего? — спросил он.
— Да так, — Марат ухмыльнулся и сделал вид, что отряхивает куртку. — Просто у нас тут дворники крутые. Вон, у Серого батя на “Ладе”… а у тебя мать на метле, получается.
Дима засмеялся громче, чем надо. Слишком старательно.
Егор посмотрел на их лица и вдруг понял: они знают.
Не “догадываются”, не “слышали”, а знают. Кто-то видел. Кто-то рассказал.
И это было похоже на то, как в классе включают свет, когда ты ещё не оделся.
— Отстаньте, — сказал он.
— Да мы не со зла, — Марат поднял ладони. — Просто интересно: она реально дворник? Типа, прям метёт?
Егор не ответил и прошёл мимо. Он чувствовал, как они смотрят ему в спину, как будто он несёт на рюкзаке табличку.
На первом уроке он не слышал учителя. Слова проходили мимо, как машины за окном, когда ты стоишь на остановке и не знаешь, куда тебе ехать.
Телефон в кармане завибрировал.
“Поел?” — было написано в сообщении.
Егор прочитал и не ответил.
Он представил, как мама стоит у подъезда, снимает перчатки, заходит обратно, смотрит на экран и ждёт — не ответа даже, а того, что он существует.
Егор положил телефон экраном вниз.
Второе сообщение пришло через час: “Вечером куплю хлеб.”
Он снова не ответил.
Ему казалось, если он ответит, то что-то подтвердит. Свою связь с ней. Свою принадлежность.
А он сейчас больше всего хотел принадлежать тем, кто смеётся.
После уроков Марат догнал его в коридоре.
— Егор, слушай… — начал он так, будто сейчас будет говорить по-дружески. — Мы сегодня на район идём, в ТЦ. Пошли с нами.
Егор остановился.
— Зачем?
— Ну… — Марат посмотрел в сторону, будто там было окно в правильную жизнь. — Просто. Там девчонки будут. И вообще… Ты нормальный пацан. Не обижайся на нас. Мы ж прикалываемся.
Егор кивнул.
Ему было легче согласиться, чем объяснять, что ему больно.
— Окей, — сказал он. — Пойду.
— Во, — Марат хлопнул его по плечу. — Только… ну… короче, чтоб без… — он не договорил, но Егор понял.
Без матери.
Без её звонков.
Без её жилета.
Без её существования рядом.
Вечером дома мама была на кухне. Она резала яблоки, и нож стучал по доске тихо, ровно. На плите кипела вода.
Егор вошёл и остановился в дверях.
— Мне нужны деньги, — сказал он.
Ирина подняла глаза.
— На что?
— Мы в ТЦ идём. Там… — Егор запнулся, — кино, еда.
— Сколько?
— Тысячу.
Он сказал “тысячу” так, будто это не деньги, а мера его права быть как все.
Мать молча вытерла руки о полотенце, подошла к шкафчику и достала кошелёк.
— Держи, — сказала она и протянула ему купюры.
Он взял.
— Мам… — начал он, но снова не знал, зачем это слово на его языке.
Ирина смотрела на него спокойно.
— Что?
Он хотел сказать: “Зачем ты так?” или “Почему ты не оправдываешься?” или “Почему ты не кричишь?”
Но вместо этого сказал:
— Ты завтра опять… туда?
Она кивнула.
— Опять.
— Ты могла бы… — он сглотнул. — Ты могла бы найти другую работу.
Ирина чуть прищурилась.
— Я работаю.
— Нормальную, — выплюнул он.
Слово “нормальную” повисло между ними, как чужой запах.
Мать не ответила сразу. Она вернулась к яблокам и продолжила резать.
— Егор, — сказала она через паузу. — Ты поешь перед тем как уйти.
Он вышел из кухни так быстро, будто там было жарко.
В ТЦ было тепло и светло. Там пахло попкорном, духами и чем-то сладким, что заставляло верить: тут всё хорошо, тут все красивые, тут никто не дворник.
Марат был в новой куртке, Дима — в кроссовках, которые Егор видел только в рекламе. Девчонки стояли чуть в стороне и смеялись, наклоняясь друг к другу головами, как будто у них общий секрет.
Егор старался смеяться вместе со всеми.
Он делал вид, что ему всё равно. Что он такой же.
Но в какой-то момент телефон снова завибрировал.
Егор взглянул — мама.
Он не взял. Он сбросил.
Марат заметил.
— Кто? — спросил он, как будто заранее знал.
— Да так, — Егор сунул телефон обратно. — Спам.
— Ага, — Марат ухмыльнулся. — Спам в жилете.
Дима прыснул.
Егор почувствовал, как в груди поднялась волна — не злость даже, а желание исчезнуть.
Он пошёл в туалет, заперся в кабинке и стоял там, пока шум ТЦ не стал глухим. Он смотрел на экран телефона.
“Возьми трубку” — было новое сообщение.
Он не ответил.
Он просто смотрел, как слово “Возьми” светится, будто это приказ, будто это просьба, будто это всё, что у них осталось.
Когда он вернулся к компании, девчонки уже ушли в кино. Марат с Димой стояли у автомата и спорили, какой напиток брать.
Егор подошёл.
— Дай, — сказал Марат и сунул ему в руки пакет. — Подержи.
Пакет был тяжёлый. Егор держал его и вдруг подумал: он держит чужие покупки, чужие шутки, чужие слова.
И всё это — ради того, чтобы не держать руку матери.
На следующий день утром снова было шуршание.
Егор проснулся раньше будильника.
Он лежал и слушал, как мама ходит по коридору, как открывает дверь, как тихо закрывает за собой, чтобы не будить.
Он встал и подошёл к двери.
Снаружи было тихо. Лифт где-то наверху гудел, потом стих. Ирина уже ушла.
Егор вдруг понял, что не знает, куда она ходит после двора. Он знал только первую часть — метла, жилет, двор. А дальше — пустота.
В школе всё повторилось, только стало привычнее.
Марат снова спросил что-то про “метлу”, Дима снова засмеялся, Егор снова отвернулся.
Привычность была страшнее всего.
На третьем уроке учительница вызвала Егора к доске, и он не смог решить задачу, которую вчера решал легко. Он стоял, держал мел, и слышал, как кто-то шепчет с задней парты.
— Дворник… — прошелестело.
Егор положил мел на подставку и сел на место.
После уроков он не пошёл домой. Он вышел из школы и остановился у забора.
На улице было ещё светло, снег подтаял, и под ногами хлюпало. Егор стоял и смотрел на дорогу, по которой обычно шёл домой.
И вдруг увидел её.
Ирина шла от остановки. Уже без жилета. В обычном пальто, с сумкой через плечо. Она шла не к их дому.
Она повернула в другую сторону.
Егор застыл.
Мама шла быстро, уверенно, как будто опаздывала не на работу дворника, а на встречу, где её ждут.
Егор посмотрел вокруг. Никто не обращал внимания. Люди проходили мимо.
Он сделал шаг.
Потом ещё один.
Он пошёл за ней.
Сначала на расстоянии. Потом ближе, когда поток людей скрыл его.
Мама шла через кварталы, пересекала улицы, не оглядываясь.
Егор поймал себя на том, что ему стыдно — теперь уже за себя. За то, что он следит.
Но он не остановился.
Ирина свернула к метро.
Егор тоже.
В метро было душно. Егор держался позади, прячась за чужими спинами. Он видел только её затылок, её плечи.
Мама стояла спокойно, держась за поручень. Её лицо было такое же, как дома, когда она резала яблоки: сосредоточенное, без лишних движений.
Егор вдруг подумал: она не выглядит бедной. Она выглядит усталой. Это другое.
Станций было несколько. Егор считал их, чтобы не думать.
Потом Ирина вышла.
Егор тоже.
На поверхности воздух был другой — свежий, холодный, пахло кофе и дорогими машинами.
Егор огляделся и понял, что не был здесь никогда. Дома вокруг были выше, фасады — чистые, витрины — как из кино.
Ирина шла по широкому тротуару, не ускоряя шаг. Она не смотрела по сторонам так, как смотрят люди, попавшие “не туда”. Она шла так, как ходят к себе.
Егор почувствовал, как в животе сжалось.
Мама остановилась у здания, которое выглядело не как “элитный дом” из разговоров, а как отдельный мир: высокие двери, камень, стекло, тёплый свет внутри.
У входа стоял человек в форме. Консьерж.
Ирина подошла.
Егор спрятался за рекламной тумбой. Сердце билось громко.
Мама достала ключи.
Не те, которые звякали по утрам. Другие.
Она вынула ключ из маленького кожаного чехла, который Егор никогда не видел.
Ключ блеснул в свете.
Ирина вставила его в замок и повернула.
Дверь открылась легко, как будто ждала.
Консьерж кивнул ей.
— Доброе, Ирина Сергеевна, — сказал он.
Егор не расслышал сначала, потому что кровь шумела в ушах. Но потом понял — он сказал её по имени. Не “женщина”, не “дворник”, не “подождите”. По имени. И с такой интонацией, будто она здесь не гостья.
Ирина кивнула в ответ.
— Доброе.
Она прошла внутрь.
Егор остался снаружи.
Он стоял и смотрел на закрывающуюся дверь, и внутри было ощущение, что дверь закрылась не перед матерью, а перед ним.
Через минуту дверь снова открылась — уже изнутри.
Вышла женщина в строгом пальто, с папкой в руках. Она быстро подошла к Ирине, как к человеку, которого не нужно ждать.
— Ирина Сергеевна, — сказала она. — По аренде всё в срок. Вот бумаги на подпись. И ещё — там по сантехнике в третьей квартире… мастер заходил, сказал, что проблема решена.
Слова “по аренде” и “бумаги” ударили Егора по голове сильнее любого крика.
Ирина взяла папку, открыла её. Достала ручку, подписала, не дрожащей рукой, спокойно.
Потом что-то уточнила — Егор не слышал, но видел по губам: короткие фразы, деловой тон.
Женщина кивнула.
— Тогда я переведу вам отчёт сегодня, — сказала она. — И… ещё вопрос: на март оставляем ставку прежней?
Ирина чуть задумалась.
— Оставляем, — сказала она.
— Поняла.
Женщина ушла обратно в подъезд.
Ирина осталась на ступеньках, убрала папку в сумку.
Потом посмотрела на часы и пошла дальше, не оглядываясь.
Егор стоял, как прибитый.
Он смотрел на парадную, на консьержа, на свет внутри — и в голове не помещалось.
Дворник.
Ключ.
“Ирина Сергеевна”.
“По аренде всё в срок”.
Он хотел выбежать и крикнуть: “Это моя мама!”
Но рот не открылся.
Потому что если он крикнет — он признает. И не только её.
Он признает себя — того, кто вчера сбрасывал её звонки и называл её “позором”.
Егор пошёл за ней снова.
Теперь уже не прячась.
Ирина шла по улице, заходила в маленькое кафе, купила кофе в бумажном стакане. Егор стоял через дорогу и смотрел, как она платит картой. Как берёт стакан и идёт дальше.
Она не выглядела победительницей. Не выглядела “богатой”. Она выглядела человеком, у которого есть маршрут. И этот маршрут не был его.
Когда мама повернула к станции метро, Егор остановился.
Он не мог идти дальше. Он не знал, куда дальше.
Он просто стоял и смотрел, как она исчезает в толпе.
Вечером дома Ирина пришла поздно.
Егор сидел на диване и делал вид, что делает уроки.
Когда щёлкнул замок, он поднял голову.
Мама вошла, сняла обувь, повесила пальто. Она делала это тихо, как всегда.
Егор смотрел на её руки.
Ему казалось, сейчас он увидит на них что-то другое — следы денег, следы чужой жизни. Но руки были обычные. Немного сухие, с трещинками от холода, несмотря на крем на тумбочке.
Ирина прошла на кухню.
Егор пошёл за ней.
Она поставила чайник, достала хлеб, который обещала.
Всё было так же, как вчера. Это раздражало и спасало одновременно.
— Мам, — сказал Егор.
Ирина обернулась.
— Да?
Он открыл рот и понял, что не знает, с чего начать.
С “я видел”? С “почему”? С “ты кто”?
Он сказал самое простое:
— Где ты была сегодня?
Мать посмотрела на него внимательно. Не испуганно. Не удивлённо. Как будто она ждала этот вопрос не сегодня, так завтра.
— По делам, — сказала она.
Егор сглотнул.
— По каким?
Ирина взяла кружки, поставила на стол. Достала чай.
— Егор, — сказала она тихо. — Ты хочешь поговорить или хочешь меня допросить?
Слово “допросить” ударило его неожиданно. Оно было честным.
Егор опустил взгляд на стол. На хлеб. На нож.
— Я видел, — сказал он.
Пауза была длиннее, чем обычно. Чайник шумел.
— Что ты видел? — спросила Ирина.
Егор поднял голову.
— Ты… открывала… дом. Там… тебя называли… — он запнулся, — тебя называли по имени. И говорили про аренду.
Он сказал это быстро, как будто если остановится, то не сможет продолжить.
Ирина закрыла глаза на секунду. Потом открыла.
— Ты следил за мной, — сказала она.
Это не было обвинением. Это было фактом.
Егор молчал.
— Почему? — спросила Ирина.
Егор хотел сказать: “Потому что ты меня позоришь.” Но теперь это слово застряло.
Он сказал другое:
— Потому что мне стыдно.
И тут же добавил, почти крича:
— Мне стыдно за тебя! Понимаешь? За этот жилет! За метлу! За то, что они… — он махнул рукой, будто там стоял весь класс. — Они смеются! А я… я не могу!
Он говорил, и слова падали тяжело, как грязный снег.
Ирина слушала.
Она не перебивала. Она не плакала. Она просто стояла и держала кружку в руках.
Когда Егор замолчал, потому что у него закончился воздух, мама сказала:
— Теперь ты знаешь.
Егор моргнул.
— Что знаю?
Ирина поставила кружку на стол.
— Ты знаешь, что я не “бедная”, — сказала она. — Ты этого хотел? Ты хотел, чтобы было не стыдно?
Егор почувствовал, как лицо горит.
— Я… я не так…
— А как? — спросила мать.
Он не ответил.
Ирина подошла к шкафу, достала папку. Ту самую — Егор узнал её по краю, по наклейке.
Она положила папку на стол. Не “ставила” — положила аккуратно, как вещь, которая не любит шума.
Открыла.
Внутри были бумаги. Егор не понимал половины слов, но видел печати, подписи, цифры.
— Это дом, — сказала Ирина. — Тот, который ты видел. И ещё несколько квартир. Я сдаю их через управляющую, чтобы не ездить туда каждый день.
Егор смотрел на бумаги, и ему хотелось сказать: “Почему ты не говорила?” Но он уже понимал ответ. Не потому что он умный. Потому что он видел, как она молчала.
— Почему ты… дворник тогда? — спросил он.
Ирина тихо выдохнула.
— Потому что мне так надо, — сказала она. — Потому что мне спокойнее. Потому что это работа, где меня никто не дёргает. Я одна. Я делаю своё. Я прихожу домой. И потому что… — она остановилась, — потому что я хотела, чтобы ты вырос человеком, а не кошельком.
Егор резко поднял голову.
— Человеком? — он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Я вырос… вот таким. Я вчера сбрасывал твои звонки.
Ирина посмотрела на него прямо.
— Я знаю, — сказала она.
Егор вздрогнул.
— Откуда?
— Ты мой сын, — сказала она. — Я вижу.
Пауза.
— Ты думаешь, мне не больно? — спросил Егор и сам удивился слову “больно”, которое вырвалось. Он тут же хотел его забрать обратно, но не смог.
Ирина не ответила сразу.
— Я не буду говорить тебе, что ты плохой, — сказала она наконец. — Ты подросток. Ты боишься. Ты хочешь быть принятым. Это понятно.
Егор смотрел на неё и вдруг понял: она оправдывает его так же спокойно, как подписывала бумаги у элитного дома.
Это было страшно.
— Но, — сказала Ирина, — я не буду делать вид, что это ничего. Потому что это что-то.
Егор почувствовал, как внутри поднимается паника.
— Что ты… что ты сделаешь? — спросил он.
Ирина закрыла папку.
— Ничего “сценического”, — сказала она. — Я не пойду к твоему классу. Не буду им ничего доказывать. Я вообще никому ничего не доказываю.
Егор хотел крикнуть: “А надо!” Потому что он только этим и жил — доказательством.
Но Ирина продолжила:
— Ты сам решишь, кем ты будешь со мной. Стыдиться — это тоже решение. Только оно имеет цену.
Егор молчал.
— Какая цена? — спросил он.
Ирина посмотрела на его руки. На пальцы, которые теребили край тетради.
— Цена — это когда однажды ты позвонишь, а я не возьму, — сказала она. — Не из мести. Просто потому что я буду занята жить. И ты не будешь знать, где я и с кем.
Эти слова были тише, чем любой крик. И от них стало холодно.
Егор сглотнул.
— Мам, — сказал он. — Я не хочу… так.
Ирина кивнула.
— Тогда сделай по-другому, — сказала она.
Он хотел спросить: “Как?” Но это было бы удобно. Это было бы снова её работа — объяснять, спасать.
Егор молча встал и ушёл к себе в комнату.
Ночью он не спал.
Он лежал и слушал тишину, где не было шуршания метлы, потому что это было ночь. Но ему казалось, что шуршание внутри него не прекращается.
Утром он проснулся раньше.
Опять.
Он услышал, как мама в коридоре достаёт жилет, как застёгивает молнию. Звякнула связка ключей.
Егор встал и вышел.
Ирина остановилась у двери.
— Ты чего встал? — спросила она тихо.
Егор смотрел на жилет.
Слова “позор” и “нормальная работа” стояли у него в горле, как заноза. Он мог бы снова сделать вид, что их нет. И снова прожить день, где ему “проще”.
Он шагнул ближе.
— Дай, — сказал он.
— Что? — Ирина не поняла.
Егор протянул руку к перчаткам.
— Перчатки дай, — повторил он. — Я… с тобой.
Мать смотрела на него долго.
— Зачем? — спросила она.
Егор выдохнул.
— Потому что… — он остановился, — потому что мне надо.
Ирина кивнула медленно.
— Ладно, — сказала она.
Она протянула ему перчатки.
Егор надел их. Перчатки были чуть большими, пальцы болтались. Он чувствовал себя смешно. И именно это было страшно: что он выглядит смешно.
Они вышли во двор.
Фонари ещё горели. Снег был синий.
Егор взял метлу.
Она оказалась тяжелее, чем казалась из окна.
Ирина пошла рядом, не подсказывая, не учась его “правильно держать”. Она просто была рядом.
Через пять минут из подъезда вышла соседка с собакой. Она посмотрела на Егора, на метлу, на перчатки и подняла брови.
Егор почувствовал знакомый жар. Стыд поднимался как волна.
Он хотел бросить метлу и уйти.
Ирина ничего не сказала. Только чуть повернула голову, посмотрела на него — без просьбы, без упрёка.
Егор вдохнул холодный воздух и продолжил мести.
Соседка прошла мимо.
Собака потянула поводок, и на секунду Егор услышал только скрип снега.
Потом тишина снова стала обычной.
В школе в этот день Марат подошёл к нему в коридоре.
— Егор, ты чё? — спросил он и ухмыльнулся. — Ты сегодня какой-то… другой.
Егор посмотрел на него.
Он видел Марата как будто впервые: не лидера, не “крутого”, а просто мальчишку, который боится, что его не заметят, если он не будет смеяться громче.
— Ты вчера говорил про “спам в жилете”, — сказал Егор тихо.
Марат моргнул.
— Ну… прикол же…
— Это не прикол, — сказал Егор.
И сделал паузу — чтобы не сорваться на крик.
— Моя мама работает. И ты не имеешь права.
Марат усмехнулся, но улыбка вышла натянутой.
— О, началось… — протянул он. — Слушай, ты чё, обиделся?
Егор кивнул.
— Да, — сказал он. — Обиделся.
Он сказал это просто. Не геройски. Не красиво. Как факт.
Марат смотрел на него и не знал, что делать, потому что “обиделся” не было частью их игры.
Дима, стоявший рядом, прыснул.
— Ой, принц, — сказал он. — Сейчас заплачет.
Егор повернулся к Диме.
— Ты снимал? — спросил он.
— Чё? — Дима сделал вид, что не понял.
— Ты снимал сторис, — повторил Егор. — Про мою маму.
Дима пожал плечами.
— И чё? Свобода слова.
Егор почувствовал, как внутри поднимается злость. Та самая волна, которая обычно заставляла его кричать дома на мать.
Он увидел, что сейчас может сделать то же самое — только на другом человеке.
Это было соблазнительно.
Он медленно достал телефон.
Дима напрягся.
— Ты чё? — спросил он.
Егор не включил камеру. Он просто показал экран, где было открыто сообщение от матери: “Поел?”
— Видишь? — сказал Егор. — Это человек, который меня кормит. Который встаёт, когда я сплю. И ты смеёшься.
Он убрал телефон.
Дима смотрел на него и молчал. Марат тоже молчал.
Вокруг шли люди, звучали голоса, но между ними вдруг стало пусто.
Егор развернулся и пошёл в класс.
Он сел за парту и почувствовал странное: он сделал что-то спорное. Он “показал” им маму. Он как будто выставил её — хотя хотел защитить.
Эта мысль резанула.
На перемене он пошёл в туалет и стоял у окна, пока не понял, что снова прячется.
Вечером дома Ирина резала яблоки.
Егор вошёл на кухню и сел.
Мать подняла глаза.
— Как день? — спросила она.
Егор пожал плечами.
— Нормально.
Пауза.
— Я… сказал им, — добавил он.
Ирина не спросила “кому”. Она понимала.
— И как? — спросила она.
Егор посмотрел на яблоки.
— Я, кажется, перегнул, — сказал он.
Ирина улыбнулась едва заметно.
— Возможно, — сказала она. — Но ты сделал выбор.
Егор поднял глаза.
— А ты? — спросил он. — Ты… простила?
Ирина положила нож на доску.
— Я не прощаю “навсегда”, — сказала она. — Я просто смотрю, что ты делаешь дальше.
Егор кивнул.
Он вдруг понял: это честно. И страшно. Потому что дальше — это его работа.
На следующий день он снова проснулся раньше.
Он слышал, как мама встает. Как берет жилет. Как звякают ключи.
Егор не встал.
Он лежал и смотрел в потолок.
Но теперь, вместо желания исчезнуть, было другое чувство: что у него есть шанс не быть тем, кем он вчера был.
Когда мама проходила мимо его двери, Егор сказал:
— Мам.
Ирина остановилась.
— Да?
— Я поем, — сказал он. — И потом в школу.
Мать молчала секунду.
— Хорошо, — сказала она.
И пошла дальше.
Егор слышал, как закрылась дверь. Как шуршание метлы снова началось во дворе.
Он встал и пошёл на кухню.
Каша была горячей.
Спасибо, что дочитали до конца! Поставьте лайк, если понравился рассказ. И подпишитесь, чтобы мы не потерялись ❤️