Если вы возьмётесь серьёзно изучать биографию Николая Семёновича Лескова, то обнаружите, что несмотря на множество разных сайтов, откуда можно почерпнуть информацию, материала наберётся не очень много, к тому же некоторые факты будут противоречить друг другу. Это происходит от того, что сам Лесков никогда не вёл дневник, как, к примеру, Лев Толстой, подробной автобиографии тоже не написал. Существовали лишь небольшие «автобиографические заметки», отрывочные и не доведённые писателем до конца, да и то впоследствии утраченные и сохранившиеся частично лишь в цитатах некоторых исследователей.
«После смерти Лескова, через его душеприказчика, она [автобиографическая заметка] среди прочего поступает в издательство А. Ф. Маркса. Судьба автографа не ясна. По-видимому, он утрачен.
К счастью, около тридцати лет назад покойный А. А. Измайлов, имевший доступ к архиву этого издательства, хотя и вразнобивку и вперемежку с другими данными, не всегда четко, вводит ее в писавшуюся им работу -- "Лесков и его время".
Этим спасается драгоценнейший литературный документ, хотя, видимо, далеко не полностью».
По этим причинам книга сына писателя, Андрея Николаевича Лескова (1866-1953), является практически единственным и очень ценным источником информации о жизни писателя Николая Лескова, несмотря на то, что многое Андрей Николаевич знал лишь со слов своего отца, и в его труде тоже встречаются разночтения. Но Андрей Николаевич собрал все отрывочные кусочки, касающиеся биографии отца, постарался вычленить факты биографии Лескова, которые так или иначе оказались рассеяны по произведениям писателя, всё это обработал, сложил и привёл в своём объёмном биографическом труде.
Он подробно пишет о членах своей семьи, начиная со своего прадеда, описывает судьбы дядюшек и тётушек, не забыв при этом и крепостную няньку своего отца. Эти строки, о нянюшке, такие простые, но такие эмоциональные, невозможно читать спокойно.
«Нянька Лескова, Анна Степановна Каландина, появилась на свет божий, как говорилось, "в крепости" 2 февраля 1812 года. Перед её рождением владельцы её родителей продали кому-то старшую её сестру Аннушку. В горькую память себе назвали и новую свою дочку опять Анной. Скорбь о проданной на возрасте первой дочери прочно жила в семье и глубоко залегла в душу подраставшего ребёнка.
На шестнадцатом году и её продали Алферьевым, от которых, с замужеством Марьи Петровны, она перешла в приданое к Лесковым.
Уже старухой, уступая просьбам молодёжи, с большой неохотой и скупо рассказывала она, с каким страхом одевала и причесывала по утрам свою "молодую барыню", мать писателя. Но дальше этого не шла. Все, однако, знали, что владелица её в свое время была с нею не мягче, если не нетерпеливее, чем с другими своими крепостными.
Жила память о том, что, придя в возраст, она как-то упала в ноги своей, младшей её на год, суровой барыне, прося разрешения на выход замуж за избранника её сердца. Марья Петровна её выбора не одобрила и указала на другого жениха, в свою очередь нелюбезного Аннушке. Понуждения, по счастию, не последовало, и дело, казалось, заглохло. Но вдруг, при одной из недалёких поездок Лесковых, через силу таившаяся Аннушка с закушенным стоном соскочила с козел и тут же, в придорожной канаве, родила. Ребёнок не то был мёртв, не то скоро умер, а она свековала дальше уже целиком вне личной жизни, в семье своих "господ", не оставив эту семью даже и после "воли".
Да и куда было ей идти, пятидесятилетней одинокой старухе?
Так и жила, пережив на двадцать пять лет свою строгую барыню и перехоронив вообще весь взрощенный ею лесковский выводок».
Особенно задели слова о «пятидесятилетней старухе». Кстати, «пятидесятилетняя старуха» фигурирует и в «Житии одной бабы».
Андрей Николаевич с нескрываемой завистью пишет о том, что его отец вырос в деревне, общался с народом, был близок к народным обычаям, потому и стал хорошим писателем. Он же, выросший в городе, от народа очень далёк, а потому и писателем ему не стать, хоть отец и склонял сына к литературному труду, обещая помочь. Но Андрей Николаевич всё же считал, что писатель должен вырасти из народа.
«Безбытовой и беспочвенный по началу жизни, писатель узнаётся по нежизненности его творчества. У него нет "родных родников". Незнание страны и живущих по необъятным её просторам людей не проходит даром».
Известный факт из биографии Лескова: он не закончил гимназию и, проучившись пять лет, смог осилить только два класса. Андрей Николаевич приводит, однако, немного другие данные, а именно выдержки из автобиографических заметок Николая Семёновича. В этих заметках говорится о том, что десятилетнего Николая привезли в Орёл и определили на квартиру к «повивальной бабке» Антониде Порфирьевне, у которой был сын-гимназист третьего класса Никишенька (значит, не такая уж была она и «бабка» - у Лескова: «Бабушке было в то время лет под сорок» – даже не пятьдесят!). Но что интересно, ведь на тот момент у Лесковых был в Орле собственный дом, купленный его отцом вскоре после рождения первенца, на улице Третья Дворянская, в котором сегодня работает музей Лескова (сейчас это улица Октябрьская, дом 9). Почему понадобилось определять сына к какой-то бабке? Непонятно. Сам Лесков в свей обрывочной автобиографии этого не объясняет, пишет только, что им с Никишенькой у Порфирьевны жилось неплохо, вполне сытно и вольготно. И, кстати, если бы жил Николай под родительским присмотром, то, возможно, и гимназию бы закончил.
А что касается самого обучения, то упоминается лишь теснота, духота, телесные наказания и очередь к отхожему месту.
А дальше Андрей Николаевич приводит текст «путёвки в жизнь», которую получил его отец по окончании учёбы в гимназии, и там ясно сказано, что закончил Николай Лесков три класса.
"Предъявитель сего, ученик 3-го класса Орловской губернской гимназии, Николай Лесков, как видно из документов его, сын надворного советника Семена Лескова; отроду имеет пятнадцать лет, вероисповедания православного, поступил по экзамену в 1-й класс гимназии 29 августа 1841 г. и, находясь в ней по нижеписанное число, в продолжение всего этого времени вел себя хорошо и был переводим по испытаниям в высшие классы, из 1-го во 2-й класс в июне 1842 из 2-го в 3-й класс в июне 1843 г... Но как он, Лесков, испытанию в предметах 3-го класса не подвергался, то если бы он желал поступить в университет или лицей, то, согласно предписанию господина министра народного просвещения от 16 октября 1841 года за N 10401, не прежде может быть принят, как по прошествии пяти лет со дня удостоения к переводу его в 3-й класс, т. е. с 1 июня месяца 1843 г. … В удостоверение чего и дано ему, Лескову, сие свидетельство по определению Совета Орловской губернской гимназии, состоявшемуся 20 сего августа. Орел. Августа 20-го дня 1846 года»
Так что получается всё же, что за пять лет, проведённых за партой, окончил Лесков не два, а три класса.
«На горе отцу и матери, на еще большее себе, ставится крест на дальнейшее школьное образование. Пять лет стараний родителей идут прахом».
Может быть, это и не столь важно, но всё же приятно, когда вся мозаика из разрозненных фактов биографии складывается в целостную картинку.
«Невольно возникает вопрос -- какие же причины вынудили Лескова оставить гимназию?
Больше всего, кажется, их надо искать в равнодушии, если не отвращении, мальчика с пытливой мыслью и живым темпераментом к мертвенно-схоластической "учености" этой своеобразной школы.
Далее -- грубость и бездушие многих насадителей этой учености с тевтонскими клювами или сопутствуемых жестоко "восписующими" сторожами, а то и отсекающих, спьяну, кому-нибудь линейкой ухо.
Затем -- полная свобода и бесконтрольность жизни у щедропитательной повитухи или на другой ученической квартире, при полном безразличии хозяев этих квартир к выполнению малолетним их постояльцем своих ученических обязанностей, приготовлению уроков.
Ко всему этому -- с детских дней неодолимое влечение к запойному чтению книг, как на грех обильных... и в деревенской, и в орловской библиотеках...»
О том, что он не получил начального образования, сам Лесков впоследствии не раз сожалел, пытаясь найти себе оправдание.
«Отсутствие солидного образовательного диплома болезненно уязвляло Лескова всю жизнь. И чем сильнее кровоточила эта рана, тем горячее хотелось убедить не только других, но и самого себя в том, что это результат не личного своеволия, а драматически сложившихся обстоятельств: смерти отца, гибели всего состояния семьи в знаменитом орловском пожаре, необходимости на жалкий оклад канцелярского служителя поддерживать семью, жившую, пусть и на невеликой, но на своей земле, со своими крепостными.
Мощь исключительного дара самовнушения приводит его с годами к почти искренней вере, что на самом деле все так и было».
Матушка же Лескова была уверена, что её первенец просто не хотел учиться. И, пожалуй, она была ближе к истине. На пожар вообще ссылаться Лескову не стоило: он случился двумя годами позднее.
«Знания и школа никогда не вредили таланту. Они его обогащали, придавая глубину, красоту и блеск, как грань алмазу».
В своём литературном творчестве Лесков использовал множество разных псевдонимов, и первый из них – Стебницкий. Каково происхождение этого псевдонима? Есть предположение, что произошёл он от фамилии Сребницкий: Илларион Матвеевич Сребницкий был непосредственным начальником юного Лескова, когда тот, бросив гимназию, был устроен отцом на службу в Орловскую палату уголовного суда.
Но вот Андрей Николаевич пишет:
«На исходе 1920-х годов я много навещал в Детском Селе (город Пушкин) покойного библиографа произведений Лескова -- Быкова. Сидя с ним как-то летом в парке, я задал ему давно мучивший меня вопрос.
"Да, да, как же! Стебницкий! -- всегда готовно и дружелюбно откликнулся уже почти совсем разрушившийся Петр Васильевич. -- Как же, помню! Это, видите ли, как говорили тогда, сложилось само собой, вернее переделалось... Он взял, собственно, "Степницкий", от слова степь, степной, мол, человек. Он ведь долго жил в Пензенской, степной губернии. Ну, вот и выбрал... А потом как-то глухое "п" само перешло в ясное "б", ну и вышло -– "Стебницкий".
Утомлять переспросами и возражениями вельми дряхлого, начинавшего уже после длинной реплики и напряжения мысли впадать в дрему собеседника я не смел. Однако принять данного мне объяснения не мог. Нет, думаю, не в степи тут дело. Так и остался при прежнем своем домысле: буква-то одна изменена не в "Сребницком" ли? "Рцы" заменено "тако"».
Возвращаясь к теме незаконченности начального образования Лескова, можно сказать вот что: получилось, что он очень рано начал служить на государственной службе, и служа в палате уголовного суда, он не мог не слышать о различных преступлениях, и эти истории позже пригодились ему в литературном творчестве. И, уже поднакопив опыта, он перебрался в Киев, а было ему на тот момент всего 19 лет. То есть, получается, что он рано вошёл во взрослую жизнь, ну а что до нехватки образования – так он восполнил его чтением книг и самообразованием.
Кстати, насчёт самообразования. Во многих статьях о Лескове пишется, что живя в Киеве, он был вольнослушателем в Киевском университете. Андрей Николаевич же пишет о том, что скорее всего университетского вольнослушательства у его отца практически не было. Во-первых, при его работе ему просто некогда было посещать лекции, а во-вторых, вольнослушателями могли становиться не все, а
«лишь лица с соответственными аттестатами, но и такой допуск иногда, как, например, в 1849 году, совершенно воспрещался особыми распоряжениями Министерства народного просвещения».
То есть, скорее всего лекции университетских профессоров Лесков мог слушать лишь частным порядком.
Очень эмоционально написаны главы о личной жизни Лескова, особенно о его первой неудачной женитьбе на Ольге Васильевне Смирновой и смерти маленького сына Мити. Лесков не оставил воспоминаний о тех событиях, но есть незаконченный рассказ, написанный на автобиографическом материале – «Явление духа». Этот незаконченный рассказ о супружеских распрях и смерти ребёнка и приводит в своей книге Андрей Николаевич.
Впоследствии, когда Лесков уже расстался с Ольгой Васильевной, и её поместили в клинику для душевнобольных, Николай Семёнович навещал её там время от времени, и его впечатления от посещения клиники пригодились при написании рассказа «Заячий ремиз». Впрочем, негативных впечатлений от неудавшейся семейной жизни у него накопилось так много, что впоследствии то один, то другой эпизод появлялись в практически первозданном виде во многих его произведениях. За некоторые из них ему потом было стыдно, но удержаться он, видимо, не мог.
Во всех исследованиях о Лескове отмечено, что писать он начал поздно, уже после тридцати лет. И сначала писал статьи на экономические, этнографические и общественно-политические темы. Художественная проза появилась чуть погодя.
«К весне 1862 года Лесков, выполняя свое намерение, выступает как заправский словесник и знаток быта сразу с тремя небольшими рассказами: "Разбойник", "Погасшее дело" (впоследствии "Засуха") и "В тарантасе". При неизбежных в первинках недочетах, все они заставляли задумываться».
На этот эпизод я обратила внимание потому, что рассказ «Засуха» прочитала, и он произвёл на меня неоднозначное впечатление, но явное сходство в сюжете с гораздо более поздним рассказом «Юдоль» явно прослеживается, особенно жуткий эпизод со свечой из человечьего жира.
В биографических справках о Лескове его заграничные путешествия описываются очень кратко, по сути, просто упоминаются. В книге же Андрея Николаевича заграница глазами его отца описана подробно. Я с удовольствием и улыбкой читала, как Николай Семёнович отплясывал на площади Кракова польскую мазурку, как пел с чешскими патриотами песню про кузнеца, как ему не понравилось лицо французского императора Наполеона III.
Именно в Париже Лесков написал своё первое крупное беллетристическое произведение – рассказ «Овцебык», который считается прелюдией к роману «Некуда».
Конечно, особое место в своей книге Андрей Николаевич отвёл своей матери – второй, незаконной жене Лескова Катерине Степановне Савицкой (так называет её в книге сын - не Екатериной, а Катериной). Он подробно рассказывает историю их знакомства.
Её рано выдали замуж, и к своим 25 годам она уже была матерью четверых детей. С мужем, М. Бубновым, она разошлась, но не развелась.
«В 1864 году мать моя была в полном расцвете красоты. На счету недюжинных красавиц считалась она даже в таком богатом ими городе, каким славился Киев. Рослая, стройная брюнетка, с густо-васильковыми глазами, умевшими по-украински улыбаться без участия губ, тонкие, так сказать "классические", черты, деловитая, в беседе самобытная, начитанная, скромная в личных требованиях и совершенно чуждая тому, чему много лет спустя присвоили чужеземное понятие -- "флирт".
Это была натура цельная, стойкая. Это был верный спутник на весь век».
Но на весь век опять не получилось. Некоторые нюансы отношений Лескова и Екатерины Степановны мы узнаём из приведённых Андреем Николаевичем фрагментов дневника младшего брата Лескова, рано умершего Василия Семёновича Лескова (кстати, о Василии Семёновиче нигде больше не узнать, как только из книги Андрея Николаевича). Но, конечно, именно от сына писателя интереснее всего было узнать, каким Лесков был отцом и отчимом.
Конечно, немало строк Андрей Николаевич посвятил и анализу произведений Лескова, но на мой взгляд, это в данном случае не так важно. Творчеством пусть занимаются литературоведы. А мне было интереснее читать о том, каким человеком был русский писатель Николай Семёнович Лесков.
Этой статьёй я присоединяюсь к марафону по произведениям Лескова, который проводится на канале БиблиоЮлия.