Все началось почти идеально. Эти роды я называю «чудесными» не потому, что они были легкими — это был колоссальный, выматывающий труд, — а потому, что мы с малышом работали как одна команда. Когда в палате раздался первый крик, я почувствовала лишь безграничное облегчение. Крепкий мальчуган, 8/8 по шкале Апгар. Казалось, впереди только радость.
Спустя два часа меня перевели в послеродовую палату. Сына забрали в детское отделение, чтобы дать мне возможность восстановиться. Вечером его, наконец, принесли — спящего, туго укутанного в пеленку, похожего на драгоценный кокон. Я смотрела на него и не могла надышаться этим новым, молочным запахом счастья.
Тишина длилась недолго. В первую же ночь реальность нанесла удар. Малыш просыпался каждые полчаса, заходясь в плаче. Он искал грудь, но стоило ему начать сосать, как он бросал её, задыхаясь. Его крошечный носик не дышал. Из люльки доносились пугающие «хрюкающие» звуки, которые то и дело переходили в захлебывания.
Я металась между кроватью и дежурным постом.
Медсестра успокаивала: «Просто слизь, сейчас прочистим».
Результат: После процедур он засыпал на пару часов, а потом кошмар повторялся.
Утром на обходе врач предположил, что при аспирации сразу после рождения были повреждены нежные сосуды слизистой. «Пройдет через пару дней», — обещали мне. Но на третий день тон врачей изменился.
— У ребенка слишком узкие сосуды, — отрезала педиатр, осматривая голову сына. — Посмотрите, как просвечивают вены, какой напряженный родничок. Нужно УЗИ. И билирубин зашкаливает, нужна фототерапия. Домой вы не едете, мы переводим его в патологию новорожденных.
Земля ушла из-под ног. В нашем городе «патология» означала разлуку: детей туда клали одних, без мам. Это звучало не как диагноз, а как приговор моему материнскому сердцу.
С переводом не спешили — ждали мою выписку. Весь следующий день я провела в подвешенном состоянии. Сына оставили в педиатрии «под наблюдением», и мне даже перестали приносить его на кормление.
Для меня, имеющей успешный опыт долгого грудного вскармливания с первой дочкой, это было пыткой. Я знала, что его там докармливают смесью из бутылочки, потому что из-за заложенного носа ему было трудно сосать грудь.
Мой личный ад: Прибывающее молоко, которое я была вынуждена сцеживать и просто сливать в раковину.
Странная тишина: Последнюю ночь в роддоме я провела одна. Я выспалась физически, но проснулась с ощущением звенящей пустоты внутри.
Обед. За окном — радостные семьи, цветы и конверты с бантами. А мне принесли документы и сказали, что я свободна. Сына в это время уже готовили к перевозке в соседний корпус.
Мне дали полчаса, чтобы попрощаться. Я прижимала его к себе, стараясь запомнить каждую черточку, каждый изгиб пальчиков. Выходить из роддома в одиночестве, без конверта в руках — это противоестественное, колючее чувство. Я старалась не смотреть на других встречающих, быстро нырнула в машину к мужу и разрыдалась.
В отделении патологии нас встретила врач. К счастью, она оказалась очень чуткой. План был составлен: анализы, УЗИ, лечение. Но судьба подкинула еще одну проверку — тест на COVID-19. Мои роды начались в 38 недель, и я не успела сдать его заранее.
Это означало, что еще сутки я не смогу зайти к сыну.
Эти 24 часа стали проверкой на прочность. Я запретила себе раскисать. Я сцеживалась строго по графику — каждые три часа, даже ночью, чтобы сохранить молоко. Это была моя единственная ниточка, связывающая нас.
Когда пришел отрицательный результат, я наконец попала к нему. Сын, несмотря на бутылочки в отделении, сразу узнал меня и охотно взял грудь. Это была наша первая маленькая победа.
Анализы показали: заложенность носа была вызвана внутриутробной инфекцией — отголоском болезни, которую я перенесла во время беременности. УЗИ головы не выявило ничегокритичного, кроме легкой гипоксии.
Спустя неделю мы, наконец, переступили порог дома. У нас не было торжественных речей и фотографа на крыльце, но у нас было нечто большее — покой и уверенность, что всё позади.
Сейчас сыну почти 3 месяца. Это чудесный, активный мальчишка, который не дает нам скучать. О смеси мы забыли в первый же день после больницы, полностью вернувшись к грудному вскармливанию. Тот трудный старт лишь научил меня одному: материнская любовь и упорство способны преодолеть любые диагнозы и любые стены.