В кабинете Елены Сергеевны пахло антисептиком и старой бумагой. Солнечный луч высвечивал пылинки, танцующие над столом, но атмосфера была далека от безмятежной. Врач в десятый раз перелистывала пухлую амбулаторную карту Варвары, и каждый шелест страницы отдавался в ушах женщины набатом.
— Послушайте, Варвара Дмитриевна, — Елена Сергеевна сняла очки и устало потерла переносицу. — Что вы хотите услышать? Что за месяц медицина совершила прыжок в будущее? Клинические рекомендации не меняются по щучьему веленью. Ваш диагноз — не досадное недоразумение, а свершившийся факт. А ваши противопоказания написаны кровью тех, кто решил «рискнуть».
— Мой муж... и репродуктолог... они настаивают, — тихо проговорила Варя, разглядывая свои идеально подпиленные ногти. — Говорят, что медицина сейчас всесильна.
— Репродуктолог? — Елена Сергеевна горько усмехнулась. — Мне бы очень хотелось взглянуть на диплом коллеги, который готов превратить ваше тело в полигон для гормональной бомбардировки ради галочки в отчете по демографии. У меня в отделении лежат двадцать женщин, чей «спящий» рак проснулся именно в момент триумфального материнства. Вы готовы поставить на карту свою жизнь ради того, чтобы ваш муж мог подержать в руках наследника?
Варя молчала. Она вспомнила пять лет брака. Цветы по субботам, новую шубу, отпуск в Хургаде. Вася всегда был «хорошим». Но за этой хорошестью скрывалось мягкое, тягучее принуждение.
— Я никогда не бредила детьми, — призналась она. — Думала: будет — хорошо, нет — и ладно. А теперь Вася твердит, что без «продолжения рода» мы не семья.
— Есть усыновление, суррогатное материнство, — отрезала онколог.
— Он не хочет «чужого». Говорит, любит меня и хочет именно моего продолжения. И мама туда же... «Стакан воды», «женское предназначение»...
— У этого «предназначения» в вашем случае может быть очень короткий финал, — жестко закончила врач. — Выбор за вами. Но я свою подпись под приговором не поставлю.
Выйдя за ворота онкоцентра, Варя жадно вдохнула сырой, пахнущий прелой листвой октябрьский воздух. Этот холодный ветер подействовал как пощечина.
Всю жизнь её учили быть «придатком». Сначала — послушной дочерью, которой прочили судьбу домохозяйки, потому что «ты красивая, тебя быстро заберут». Потом — идеальной женой библиотекарем, чья главная задача — следить, чтобы робот-пылесос не зажевал бахрому ковра, а ужин всегда был горячим.
Она вдруг поняла: Вася любит не её. Он любит ту функцию, которую она выполняет. И сейчас эта функция дала сбой. Для него она стала бракованным инкубатором, который нужно «починить» гормонами, даже если механизм в процессе взорвется.
Вечером дома было уютно. Работал увлажнитель воздуха, на кухне закипал чайник. Василий вошел, пахнущий морозом и дорогим парфюмом, и, даже не сняв куртку, спросил:
— Ну? Была у своей перестраховщицы? Что на этот раз придумала?
— Сказала, что протокол ЭКО для меня — это прямая дорога в могилу, Вася. Рецидив практически неизбежен.
Муж досадливо поморщился, вешая пальто.
— Варь, ну ты же взрослая девочка. Врачи всегда жути нагоняют, чтобы ответственности избежать. Это просто их профессиональные перестраховки. Меньше слушай, завтра позвоним в ту частную клинику...
Варя с такой силой ударила ладонью по кухонному столу, что чашки подпрыгнули.
— Перестраховки?! — её голос сорвался на крик. — Тебе русским языком сказали: твоя жена может умереть! А ты называешь это «перестраховками»? Ты готов рискнуть моей жизнью ради картинки из рекламы подгузников?
Василий замер, его лицо вытянулось от удивления, которое быстро сменилось холодным раздражением.
— А чего ты орешь? После всего, что я для тебя сделал... После всех этих обследований, которые я оплачивал... Ты могла бы быть благодарнее. Если ты не способна дать мне семью, я могу найти ту, которая сможет. Развод — дело нехитрое.
В этот момент Варя увидела его настоящего. Не заботливого мужа с букетом роз, а расчетливого покупателя, который недоволен качеством товара.
— Отлично, — выдохнула она, и странная легкость разлилась по телу. — Мы разводимся. Прямо сейчас.
— Что, прости?
— Что слышал. Я больше и дня не останусь с человеком, которому наплевать, дышу я или нет. Собирай вещи. Или я соберу свои.
В январе кабинет Елены Сергеевны выглядел так же, но Варвара была другой. Короткая стрижка, уверенный взгляд, на губах — легкая помада.
— Ну, судя по анализам, у нас всё чисто, — улыбнулась онколог. — Вижу, вы не наделали глупостей.
— Сделала одну, — отозвалась Варя. — Когда не ушла от него в ту же минуту, как он впервые произнес слово «перестраховка». Но теперь я знаю: моя жизнь — это не разменная монета для чужого «хочу».
Она вышла из клиники. На улице шел снег, и Варя подставила лицо белым хлопьям. Она была жива. Она была собой. И это было самым важным предназначением в мире.