В меня въехала восемнадцатилетняя принцесса на дорогой тачке. Её папа примчался разбираться — солидный такой, в бежевом пальто. Я уже готовился продавать почку, чтобы оплатить ремонт её бампера. Но всё оказалось ещё хуже. Но обо всём по порядку.
Я вышел из подъезда в мир, который меня не ждал. Мне было 39 лет, и я был живым воплощением того, чего стоит избегать. Моя фигура напоминала мягкий бесформенный мешок, набитый пельменями и отчаянием. Лысина, начавшая наступление в двадцать пять, к сегодняшнему дню праздновала безоговорочную победу, оставив по бокам два жалких островка волос, которые я тщетно зачесывал на голый купол. Нос — картофелиной, подбородков — два, а глаза маленькие, заплывшие.
Жил я в двухкомнатной «хрущевке» на окраине Москвы, доставшейся от бабушки. Работать я не хотел. Во-первых, меня и никуда не брали, кроме как грузчиком или дворником, а там смеялись. Смеялись всегда: в школе, в ПТУ (где я получил диплом «мастера по ремонту обуви», ни разу не починив ни одного ботинка), на единственной нормальной работе курьером, откуда меня уволили за то, что я съел пиццу, которую должен был доставить.
Пять лет я не работал. Жил на миллион рублей, скопленный за годы унижений. Экономил жутко: гречка, макароны, дешевые сосиски, по средам — полпачки «Доширака» для разнообразия. Моя жизнь была ритуалом: проснуться, оценить степень безнадежности бытия, поесть, посидеть в интернете (смотреть на красивых девушек в "Одноклассниках" и тихо завидовать парням рядом с ними), поесть, поспать.
Моей слабостью, моим тайным грехом, были они — девушки. Не женщины, а именно девушки. Восемнадцатилетние, гладкие, упругие, пахнущие дорогим парфюмом и молодостью. Они летали по моей ленте, как пестрые тропические птицы, недосягаемые и прекрасные. Я знал, что они презирают таких, как я. Меня презирали все. Но в мечтах я был другим — подтянутым, богатым, остроумным. А в реальности, проходя мимо кафе, я слышал их смешок и чувствовал, как жир на спине покрывается мурашками стыда.
В тот день я пошел в магазин за гречкой и пельменями. Купив, я шел уже обратно, уткнувшись взглядом в асфальт, размышляя о том, что надо было купить ещё на праздник банку шпрот.
Неожиданно раздался визг тормозов, негромкий, но очень отчаянный удар в мою мясистую боковину, и я, описав в воздухе не самое грациозное пируэте, мягко приземлился на капот, а потом скатился в лужу на асфальте. «Вот и шпроты не видать теперь», — пронеслось в голове. А пакет с пельменями отлетел в сторону. Сами пельмени валялись в грязи.
Из машины выскочила девушка. Та самая. Из моих грёз. В белом худи, с идеальной чёлкой и огромными испуганными глазами.
— Ой, божечки! Вы живой?! Я не справилась с управлением, я только недавно права получила, я смотрела на котика в телефоне.
Надо мной возникло лицо. Нет, не лицо — личико. Совершенное, с огромными синими глазами, пухлыми губами и идеальным макияжем. Запахло не асфальтом и страхом, а ванилью и дорогой кожей. Это была Алиса. Ей было восемнадцать, как выяснилось впоследствии.
— Пельмени…
— Какие пельмени?! — девушка уже рылась в сумочке в поисках мобильника. — Вам скорая нужна! Не волнуйтесь, я всё решу!
— Да я в порядке, — буркнул я, пытаясь встать. Штаны немного порвались на коленке. «Новые, эх, всего пятый год ношу», — с горечью подумал я. Ещё и пельмени разлетелись во все стороны, а деньги уплочены.
Я, сидя в луже, смотрел на неё и думал о том, что мои штаны промокли, и сейчас я буду вставать, и это будет некрасиво и унизительно.
— Сидите! — скомандовала Алиса и опустилась рядом на корточки. Её короткая юбка задралась. Я испуганно отвел глаза. — Вам очень больно? Вы меня простите. И начала набирать номер в телефоне.
Но я снова простонал.
— Пельмени…
— Папа! — кричала она в телефон. — Пап, я человека сбила… Нет, жив-жив! Но он такой… такой НАСТОЯЩИЙ! Нет, ты не понимаешь! Он в старых штанах и пельмени ему были важнее, чем суд!
В голове у меня пронеслось: «Папа. Точно богатый папа. Сейчас приедет банда мажоров и меня добьёт».
Я просто смотрел на нее, открыв рот. Она была красива до сюрреализма. И явно не от мира сего.
Но приехала скорая, примчался папа — не бандит, а солидный мужчина в бежевом пальто, и какая-то энергичная дама (мама), уже рыдающая: «Алиса, родная, что случилось!»
В клинике выяснилось, что у меня ушиб мягких тканей (очень мягких и жирных, подтвердил врач) и легкий шок. Меня поместили в палату, похожую на номер пятизвездочного отеля. Я лежал и думал, сколько стоит эта палата в сутки? И все мои пельмени разлетелись сегодня. Вечная им память.
Дверь распахнулась. Вместе с врачом вошли трое: Алиса, заплаканная и всё такая же ослепительная, и её родители. Папа — тот самый солидный мужчина в бежевом пальто, теперь без пальто, в идеально сидящем костюме. Мама — Алёна Витальевна — хрупкая блондинка в платье, которое сто́ило, как вся моя квартира. Они смотрели на меня так, будто я был не жирным мужиком в рваных штанах, а каким-то артефактом.
— Дмитрий, здравствуйте, — заговорил папа, Аркадий Петрович, голосом, привыкшим заключать сделки. — Чувствуете себя как? Врачи говорят, всё в порядке. Это чудо.
— Пельмени… — снова пробормотал я, не зная, что ещё сказать.
— Какие пельмени, дорогой! — воскликнула Алёна Витальевна, подсаживаясь на край кровати. — Мы вам целый магазин пельменей купим! Аркаш, вели привезти! Всех сортов!
Алиса смотрела на меня большими, влажными глазами. В них читался не просто испуг, а какое-то… восхищение? Я смущённо отвел взгляд. Так на меня ещё никто не смотрел.
— Вы меня простите, Дмитрий, — сказала Алиса. — Я… я никогда в жизни никого не сбивала. Вы мой первый.
Аркадий Петрович тем временем обводил взглядом палату, но взгляд его был далёк. Он видел что-то своё.
— Знаете, Дмитрий, — начал он задумчиво. — В суете нашей, в этом бесконечном круговороте… мы забываем, что есть настоящая жизнь. Простая. Честная. Человек идёт за пельменями. Человека сбивает машина. Он переживает за пельмени. В этом есть какая-то… философия.
— Да я в порядке. Мне бы домой. У меня там… кот. (Кота не было. Был только таракан по имени Федя, но он был необщительный.)
Но меня уже не слушали. Аркадий Петрович решил, что я еду к ним. «Наблюдение, реабилитация и просто по-человечески» — так он сформулировал. На все мои робкие «не надо» был один ответ: «Мы вас подбили, мы и отвечаем».
Так я, пахнущий больничным антисептиком и немытым телом, оказался в тапках с оленями на паркете из массива мраморного дуба в особняке в Барвихе.
Дом был огромным, тихим и пугающим. Всё блестело. Я боялся дышать, чтобы не оставить жирное пятно на воздухе, который тут, наверное, тоже был фильтрованный и с подогревом.
Меня поселили в комнату для гостей размером с две мои квартиры. С собственным балконом, джакузи и телевизором, который выдвигался из потолка. Я сел на кровать (ортопедический матрас, шестьсот тысяч, как я позже узнал) и замер. Тишина давила.
Вечером был ужин. В столовой на длинном столе стояли блюда, смысл и названия которых мне были неведомы. Что-то с трюфелями, что-то с ростками бамбука. Сидели мы вчетвером: я, Алиса, Аркадий Петрович и Алёна Витальевна.
Аркадий Петрович торжественно поднял бокал с каким-то выдержанным «Кьянти».
— Дмитрий, — начал он тоном, каким обычно объявляют о слиянии корпораций. — Мы тут посоветовались с семьей и пришли к удивительному, но абсолютно четкому выводу.
Я, который только что пытался понять, как есть улитку, не издав при этом неприличного звука, замер. Улитка ждала. Я ждал.
— Ты — настоящий, — продолжил Аркадий Петрович, переходя на «ты», как старый друг. — Ты не гонишься за баблом, не строишь из себя крутого. Ты идешь за пельменями, падаешь в лужу, и твоя главная трагедия — это то, что они рассыпались. Это... это чистота! Это кристальная простота души!
— Я думал, это просто жрать охота, — честно признался я.
— Вот! — Аркадий Петрович ткнул вилкой в воздух. — В этом и есть суть! Никакого пафоса! Поэтому... — он сделал паузу, — ...мы решили выдать за тебя Алису.
У меня отвисла челюсть. Алиса заалела щечками, поправила идеальную челку и стрельнула глазками в меня, колобка в тапках с оленями. В её голове, как позже выяснится, уже рисовалась картинка: она приводит в модный клуб такого лысого, мятого мужичка с пузиком, а все подруги падают со стульев и давятся смузи. Это же эксклюзив! У всех мальчики-блогеры с кубиками пресса, а у неё — ЖИВОЙ ЧЕЛОВЕК.
— Чего-чего? — переспросил я, решив, что у меня, наверное, всё-таки сотрясение. Но меня уже никто не слушал.
— Пап, ну ты чего? — пискнула Алиса для приличия, но глазки её горели огнём авантюризма. Она уже прикидывала, как они пойдут на светское мероприятие: она в «Шанель», а я в растянутых трениках, которые я ношу пятый год. Это будет эпатаж!
— Я серьезно, Алиса, — отрезал Аркадий Петрович. — Надоели эти мажоры. Эти Вадики, которые только и умеют, что бабло отцовское тратить да тачки разбивать. А этот мужик! Он и в огонь, и в воду.
Алёна Витальевна, глядя на мужа и дочь, вдруг мечтательно закатила глаза и, прижав руки к груди, выдала:
— Вот честно, Аркаш, если бы я не была за тобой замужем, я бы сама за него пошла! Посмотри, какой он... домашний. Уютный. И лысина у него мудрая, сразу видно — человек много думал. Наверное, о вечном.
Повисла пауза. Аркадий Петрович поперхнулся «Кьянти». Алиса округлила глаза. Я, который только что с ужасом осознал, что мою лысину сочли философским трактатом, а не результатом генетики и нездорового питания, наконец, обрел дар речи.
— Стопэ! — рявкнул я так, что хрустальная люстра звякнула. — Никаких свадеб!
Все уставились на меня.
— Дима, ты чего? — не понял Аркадий Петрович. — У нас активов на пару миллиардов зелени, дочь красавица, я тебе бизнес отпишу, сеть модных магазинов.
— А свобода? — выпалил я. Это слово прозвучало так неожиданно в моем исполнении, что семья опешила. — Вы подумали о свободе?!
Я вскочил из-за стола, чуть не опрокинув тарелку с трюфелями.
— Вы знаете, что такое свобода?! — продолжил я, войдя в раж. — Свобода — это проснуться в двенадцать, почесать пузо и решить: жрать гречку или макароны? Свобода — это не бриться три дня, потому что в зеркало смотреть страшно, и так сойдёт!
Алиса смотрела на меня с обожанием. «Боже, какой глубины человек! Он возвышается над материальным!»
— А вы мне что предлагаете? — я обвел рукой хоромы. — Вы мне предлагаете бриллиантовые оковы! Чтобы я каждое утро просыпался и думал: «Ой, а не лопнул ли шов на пиджаке от "Армани"? Ой, а не подали ли мне устрицу не той устричности?»
Я рухнул обратно на стул, тяжело дыша.
Аркадий Петрович смотрел на меня с восхищением. Глаза его увлажнились.
— Гениально... — прошептал он. — Он не просто настоящий. Он — неподкупный. Дима, я удваиваю ставку! К магазинам добавляю сеть автомоек!
— Не хочу! — уперся я.
Алиса встала. Глаза её сияли.
— Дима, я подожду. Я буду бороться за твою свободу. Вместе с тобой. Мы будем лежать на диване вдвоем!
— Не выйдет, — отрезал я. — Диван у меня узкий. Полуторка. И пружины торчат. А ты привыкла на перинах. Ты на моем диване через час взвоешь и попросишься обратно в Барвиху.
— Я выдержу! — пафосно заявила Алиса.
Алёна Витальевна вздохнула:
— Какой характер! Какой внутренний стержень! Аркаша, посмотри, он отказывается от денег, от молодой жены, от бизнеса — и всё ради того, чтобы спокойно лежать на диване и есть гречку. Это ж герой нашего времени! Алиса, дочка, борись за него! Если он отказывается, значит, он точно тот, кто надо. Меркантильные парни бы уже давно руки протянули и ноги раздвинули, а этот... этот воин света!
Я закрыл лицо руками. Сквозь пальцы я пробормотал:
— Господи, за что? Я просто хотел пельменей...
— Боже, он опять про пельмени! — всплеснула руками Алёна Витальевна. — Аркаша, вели заложить пельмени в лимузин!
— Да не надо мне ваших пельменей! — заорал я. — Мне мои нужны! Которые я купил! Кровные! Которые в грязи валяются! Потому что это МОЙ выбор был — взять «Самые сочные» со скидкой, а не эти ваши, фуа-гра с устрицами в тесте! Понимаете?! Моя свобода — это право жрать дурацкие пельмени и кайфовать!
— Я понял, — медленно проговорил Аркадий Петрович. — Мы тебя сломать пытаемся, а ты — кремень. Ты — настоящий русский мужик. Которому ничего не надо, кроме как спокойно дожить свой век на печи. Это... это национальная идея. Дочка, проиграла ты. Не видать тебе этого орла.
Алиса шмыгнула носом, но в глазах её горел азарт. Она так просто не сдастся. Этот подкаблучник Вадик из «Газпрома» никуда не денется, а тут — вызов! Охотничий инстинкт проснулся.
— Ладно, — подвел черту я и встал. — Гоните меня домой. В мою хрущебу. К таракану Феде. К гречке. К свободе.
Я вышел из-за стола, гордо неся свое пузо, как знамя освобождения от материальных благ.
Аркадий Петрович смотрел мне вслед и бормотал:
— А ведь в нем что-то есть... Надо будет завтра его адрес узнать. И магазин какой-нибудь напротив его дома открыть. Вдруг согласится управляющим? А пока не согласится — будем ему пельмени под дверь подкидывать. Чтоб не забывал, что он — наш герой.
Так всё и было, хотите верьте, хотите нет.